Челка гитлера: «Зачёс справа налево»: почему Гитлер носил именно такую причёску

Содержание

Почему в СССР мужчины не зачесывали челку справа налево — Рамблер/новости

Предпочтения в выборе формы прически у мужской половины Советского Союза на протяжении десятилетий существования СССР складывались с оглядкой на западную идеологию. Знаменитая гитлеровская челка, зачесанная налево, на долгие годы стала табу среди советских граждан, ибо такой способ укладки волос сам по себе был вызовом и мог свидетельствовать о симпатии к фашистам.

Как возник “андекат”

Прическа с выстриженными висками и затылком и более длинным чубом получила название «Undercut» (в дословном переводе с немецкого, нечто-то вроде визитной карточки, особенное отличие во внешности). В просторечии ее именуют “гитлерюгенд” – из-за того, что подобным образом, однотипно, стриглись “пионеры” Гитлера.

Однако, судя по краеведческим изысканиям западных исследователей, родиной обрусевших “канадки” и “британки” (эти некогда очень популярные в СССР прически схожи по форме со своим «прародителем» “андекатом”) является вовсе не нацистская Германия, а Англия начала ХХ века.

Как писал Дэвис Андрев в своей статье “Молодежные банды, мужественность и насилие в Манчестере и Солфорде поздней викторианской эпохи”, опубликованной в 1998 году в Journal of Social Historyр, подобная прическа стала популярной среди англичан мужского пола в начале прошлого века в связи с бедностью и неспособностью позволить себе нормального парикмахера. Особенно она была распространена среди молодых британских рабочих и участников уличных банд.

Причем тут Гитлер

Авторитетное британское издание Independent в свое время опубликовало материал о том, что стрижка, которую потом постоянно стал носить лидер германских нацистов Адольф Гитлер, стала официальной прической немецких военнослужащих в Первой Мировой войне, на которой будущий фюрер Шикльгрубер, как известно, служил ефрейтором.

“Индепендент” писала, что подобную прическу ввели в армейский обиход по двум причинам: она была более гигиенична в условиях позиционной войны и “казиста” для участия солдата (офицера) в параде. Варианты данной стрижки прижились в Германии именно с подачи британцев, подчеркивает “Индепендент”.

“Классическая” гитлеровская стрижка – это минимум волос с боков, на затылке и на висках, а чуб от макушки до лба почти не стрижен и зачесан «по-фюреровски» налево.

«Андекат» в различных вариациях оставался популярным среди мужчин Великобритании и Америки вплоть до эпохи «Битлз» и «Роллинг Стоунз», когда в молодежной субкультуре стали входить в моду длинные волосы.

Советские варианты известной стрижки

Один из самых известных советских писателей-«деревенщиков», ветеран Великой Отечественной Виктор Астафьев в главе «Фотография, на которой меня нет» своей знаменитой повести в рассказах «Последний поклон» писал, что у его учителя на коллективном снимке со школьниками была прическа «под политику» – волосы, зачесанные назад – это вариация «канадки», когда мужчины выстригали затылок, боковые части головы и виски, оставляя сравнительно длинные пряди волос от макушки до лба. Речь в данном рассказе идет о начале 30-х годов ХХ века, когда Гитлер уже пришел к власти в Германии, а мода на прически «андекат» среди мужчин к тому времени существовала уже более 10 лет.

В СССР прически «канадка» и «британка» внешне очень напоминали «андекат», и они были популярны вплоть до 70-х годов. Главным отличием данных стрижек было то, что мужчины СССР не выстригали волосы на голове с боков, затылка и висков так сильно, как это делали в гитлеровской армии.

За челку, скошенную при прическе «по-гитлеровски» на левую сторону, в до- и послевоенное время можно было получить по физиономии прямо при выходе от парикмахера или в дворовой компании, если ребенка стригли дома. Поэтому этот вариант внешнего вида среди мужской части населения СССР никогда распространен не был.

Попытались воскресить “Гитлерюгенд”

В прошлом году грандиозный скандал вызвало «новшество» питерских цирюльников, объявивших за несколько недель до Дня Победы об оказании ими услуги в виде той самой стрижки – «гитлерюгенд». Газета «Новые Известия», разбиравшаяся в данном парикмахерском маразме, опросила нескольких заслуженных россиян по поводу данной инициативы.

Девяностопятилетний ветеран ВОВ высказался за закрытие этой цирюльни и отправку ее работников в полном составе на Колыму – стричь белых медведей. Писатель Виктор Ерофеев назвал выходку питерских парикмахеров безобразием.

Как только эта история получила общественный резонанс, питерские парикмахеры немедленно прекратили популяризировать свой «гитлерюгенд».

образ А. Гитлера и«Преодоление прошлого» в современной Германии – тема научной статьи по СМИ (медиа) и массовым коммуникациям читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка



«ФЮРЕР В КАЖДОМ ИЗ НАС»: ОБРАЗ А. ГИТЛЕРА И «ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРОШЛОГО» В СОВРЕМЕННОЙ ГЕРМАНИИ*

Уральский государственный педагогический университет, Екатеринбург,

[email protected]

Аннотация. Особое влияние на формирование и сохранение исторической памяти народов оказывают художественные фильмы: они не только актуализируют воспоминания о событиях прошлого, но и привлекают внимание общественности к дискуссионным историческим темам. Статья посвящена анализу художественного фильма по одноименному роману публициста Т. Вермеша «Он снова здесь» и его воздействию на общество ФРГ. Главный герой романа – Адольф Гитлер, очнувшийся в 2015 г. в современном Берлине и попадающий в новую политическую реальность со своими старыми идеологическими установками. Бездомный и нищий, он интерпретирует все, что видит в 2015 г., с нацистской точки зрения. Несмотря на то, что все его узнают, никто не верит, что он – настоящий Адольф Гитлер, его воспринимают как комика и талантливого актера, вжившегося в образ. Он появляется на телевизионном шоу под названием «Эй, чувак!» и высказывает там свои идеи. Видео с его гневными речами быстро распространяется благодаря ютубу, и Гитлер становится знаменитым. В конце концов, он использует свою популярность, чтобы вернуться в политику.

Популярность романа Т. Вермеша и снятого фильма свидетельствуют о том, что в исторической памяти немецкого общества о нацистском прошлом происходит сдвиг: начинается его «нормализация», возникает стремление взглянуть на него под другим углом (смеясь, а не плача), притупляется восприятие аморальности нацистской идеологии, изменяются способы репрезентации этого периода истории. Фильм «Он снова здесь» стал вызовом современному немецкому обществу, проверкой на готовность воспринимать идеи национал-социализма, которые, казалось бы, давным-давно были переосмыслены. Неоднозначная реакция на фильм зрителей и кинокритиков, комментарии в электронных СМИ позволяют сделать вывод о том, что процесс «преодоления прошлого» в современной Германии еще далек от завершения.

Ключевые слова: историческая память, историческое сознание, «преодоление прошлого», Вторая мировая война, национал-социализм, А. Гитлер

Грибан Ирина Владимировна – кандидат исторических наук, директор музея истории Уральского государственного педагогического университета. E-mail: [email protected]

* Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 15-01-00339.

Problemy istorii, filologii, kul’tury 3 (2016), 158-166 © The Author(s) 2016

Проблемы истории, филологии, культуры 3 (2016), 158-166 ©Автор(ы) 2016

И.В. Грибан

© IA RAS, NMSTU, JHPCS, 2016 | DOI 10.18503/1992-0431-2016-3-53-158-166

Введение

В создании образов прошлого особую роль играют исторические художественные фильмы, которые не только оказывают влияние на формирование представлений о прошлом, но и подчас способны изменять личные воспоминания о тех или иных событиях. Как отмечает немецкий исследователь Ф. Бёш, «художественные фильмы вызывают к жизни воспоминания, которые находят коллективное признание у широкой общественности; поднимают такие темы и ставят такие вопросы, которые оказывают влияние не только на культуру памяти, но и работу историков»1.

8 октября 2015 г. в кинотеатрах ФРГ состоялась премьера художественного фильма по одноименному роману журналиста Тимура Вермеша «Он снова здесь». Книга вышла в Германии еще в 2012 г. тиражом более миллиона экземпляров, очень быстро стала популярной и вызвала неоднозначную реакцию литературных критиков2.

Главный герой романа – Адольф Гитлер, очнувшийся на пустыре (в том месте, где когда-то был его бункер) в современном Берлине и попадающий в новую политическую реальность со своими старыми идеологическими установками. Немецкое настоящее оказывается ужасным: нет войны, нет НСДАП, нет Мартина Бормана и Евы Браун; Германия, управляемая «неуклюжей женщиной с уверенным обаянием плакучей ивы» и очень сильно отклонившаяся в своем мультикуль-турном обличии от параметров истиной арийской расы, находится в состоянии «ленивого и глубочайшего мира»3. На границах с ФРГ, к искреннему удивлению Гитлера, продолжает свое «противоестественное существование» неуменьшенная Польша, занимающая и часть территории бывшего Рейха4. Изучив современную прессу и вникнув в особенности политического положения Германии в XXI в., Гитлер узнает, что «немецкий рейх сменила некая федеральная республика, заклятый французский враг превратился в закадычного друга»5; существует Европейский Союз, похожий на банду школьников, которая не совсем хорошо понимает, для чего она вообще собралась; ультраправая Национал-демократическая партия Германии – «сборище вредоносных идиотов», а события в Афганистане – карикатура на войну6. В этих условиях воскресший Гитлер воспринимается современными немцами как талантливый комедиант, который постоянно живет в своем актерском образе и поэтому правдоподобен.

Возвращение фюрера в общество начинается с участия в качестве гостя в турецком юмористическом ток-шоу. В то время, как Гитлер абсолютно серьезно рассуждает о проблемах Германии (отмечая, что современные немцы гораздо лучше сортируют мусор, чем расы), его поклонники считают, что он иронизирует. Используя старые тезисы и технические средства, которых не было 70 лет назад, Гитлер быстро становится успешным шоуменом на телевидении и звездой УоиТиЬе. В результате он получает собственное ток-шоу и подписывает контракт на изда-

1 Bösch 2007, 3.

2 German Comic 2013; Oels, Timplan 2015.

3 Er ist wieder da 2015, 20-21.

4 Ebenda, 36.

5 Ebenda, 144.

6 Ebenda, 32-38.

ние книги, а ведущие политические партии пытаются привлечь его в свои ряды. В один из моментов Гитлер понимает, что «Имеется миллионная армия безработных, глухая ярость в народе, недовольство положением дел, напоминавшие <…> 1930 год <…> Говоря иными словами, ситуация <…> сложилась превосходная»7.

Необходимо отметить, что издателями был тщательно продуман дизайн книги. В результате появилась стильная и символичная обложка с характерной гитлеровской челкой и усиками. Символична была даже цена первого издания книги, напоминающая о годе прихода А. Гитлера к власти – 19,33 евро. За короткое время книга была переведена на 41 язык, была выпущена аудиоверсия романа, который читает известный немецкий комик К.М. Хербст8.

Фильм по содержанию значительно отличается от романа: за два последних года политическая обстановка изменилась. В 2012 г. Германия еще не была в центре миграционного кризиса, а по улицам Дрездена и Лейпцига не ходили многотысячные толпы сторонников движения «ПЕГИДА» («Патриотические европейцы против исламизации Запада»). В экранизированной версии использован интересный прием – Гитлер выходит на улицы и на фоне современных германских пейзажей общается с обычными немецкими гражданами. Среди них – любители домашних животных, предприниматели, молодые политики, журналисты, неонацисты и просто прогуливающиеся по Унтер-ден-Линден. Общаясь с обывателями, Гитлер критикует лживую прессу, ругает «тарабарское радио» и «поваренное телевидение», на котором вместо актуальных проблем обсуждают, как правильно приготовить овощи; радуется изобретению компьютера и сотового телефона; хвалит антитабачный закон9. Формат интервью с современными жителями Германии, использованный режиссером Д. Внендтом, создает ощущение реальности происходящего.

В течение трех недель комедия оставалась лидером немецкого кинопроката. По данным «Frankfurter Allgemeine Zeitung», фильм посмотрели более 2 миллионов человек10. Почему фильм про внезапно воскресшего фюрера вызвал такой интерес? Ведь это далеко не первая попытка представить сатирический образ Гитлера (от «Великого диктатора» Ч. Чаплина до современных комиксов «Адольф» немецкого художника В. Мерса и «Бесславных ублюдков» К. Тарантино). Самая главная причина популярности, на наш взгляд, в том, что еще никогда комический образ фюрера не был настолько погружен в современные реалии. Гитлеру не нравятся те же явления действительности, что и большинству немцев, – пресные, однообразные, низкоинтеллектуальные телешоу, бездушные супермаркеты с самообслуживанием, мигранты на улицах. Вставив Гитлера в современный контекст, Вермеш переключил внимание с ужасающих последствий национал-социализма для Германии и всего мира на те проблемы, которые для восприятия легче и значимее, чем события 80-летней давности.

Трудно было бы выбрать более удачный момент для премьеры фильма: проблемы, затронутые его создателями, актуальны как никогда и касаются каждого гражданина ФРГ. На улицах Берлина разгуливают толпы мигрантов, немецкое

7 Er ist wieder da 2015, 150.

8 Christof Maria 2013.

9 Er ist wieder da 2015, 73-77.

10 FAZ 2015.

общество раскололось на сторонников толерантности и мультикультурности и противников миграционной политики правительства А. Меркель. В ряде городов с 2014 г. еженедельно проходят многотысячные митинги сторонников и противников движения «ПЕГИДА». Согласно данным социологических опросов, около 76 % современных немцев поддерживают это движение и его создателей11. Обозреватели ведущих общественно-политических изданий отмечают, что миграционный кризис изменил Германию: насилие и ненависть по отношению к мигрантам распространяются быстрее, чем это могло спрогнозировать правительство12. Эксперты предупреждают: если так пойдет и дальше, то скоро в Германии возобладает такой же климат, какой был накануне прихода А. Гитлера к власти13.

Популярность фильма можно объяснить и тем фактом, что немецкая молодежь забыла о Гитлере, о нем известно слишком мало. Конечно, все знают, что Гитлер – военный преступник, но по прошествии десятилетий его преступления перестали быть частью личной истории каждого жителя ФРГ. По-видимому, проблема – в трансформации исторической памяти о нацистском прошлом. Осознание вины за преступления нацизма, произошедшее в процессе сложного и болезненного «преодоления прошлого», уступило место способности посмеяться над этим прошлым. Сегодня практически не осталось реальных свидетелей событий 1930-х гг., которые вряд ли смогли бы смеяться над рассуждениями Гитлера. Анализ обсуждения фильма на форумах приводит к выводу о том, что мнения обывателей о книге и фильме разные, но преимущественно – позитивные! Кто-то находит сюжет забавным, кто-то – скучным, кто-то сравнивает вышедшую ранее аудиокнигу и фильм, кто-то выявляет отличия от текста книги: «Весело!»; «Безумно смешно!»; «Самая успешная сатира!»14. И лишь единицы с возмущением заявляют, что в этом нет ничего смешного, что нельзя смеяться над Гитлером, как нельзя смеяться над Холокостом!

Существенным моментом является то, что в фильме упущены многие важные эпизоды из книги. Речи Гитлера о проблемах современной Германии в печатной версии сопровождаются его размышлениями о том, что он мог бы сделать в такой ситуации, и именно эти рассуждения возвращают читателя к реальности, к осознанию того, что этот человек – исчадие ада. Читая самый смешной момент, потом наталкиваешься на отрезвляющий эпизод, и смех замирает где-то внутри: «Стоп! Это – не смешно! Это – страшно». В фильме же акцент сделан на проблеме адаптации Гитлера к условиям современного высокотехнологичного общества с Интернетом, мобильными телефонами, компьютерами, Skype и электронной почтой:

– Гитлер, который при регистрации адреса электронной почты удивляется, что имя «Адольф точка Гитлер» занято, «адольфгитлер» в одно слово – тоже, и даже «Адольф нижнее подчеркивание Гитлер» забронировано;

– Гитлер, который не сразу догадывается, что надо нажать «на зеленую педаль» на телефоне, чтобы ответить на звонок;

– Гитлер, который изумляется тому, что любого интересующего человека можно «прогуглить»…

11 Umfrage 2015.

12 Gathmann, Reimann 2015; №gen 2015.

13 Feldenkirchen 2015.

14 Buß 2015.

Над этим Гитлером можно смеяться – над его невежеством, неуклюжестью, нелепым видом в джинсах и кроссовках. Сатирическое в фильме преобладает, и Гитлер предстает милым безобидным старичком, радеющим за немецкий народ. И когда Гитлер избит неонацистами, которые считают его евреем, дискредитирующим нацизм, он вызывает сочувствие.

По словам самого автора бестселлера и сценария фильма Т. Вермеша, он хотел показать, что Гитлер, которого на протяжении десятилетий демонизируют, на самом деле был реальным человеком, и его окружали обычные немцы со своими насущными проблемами15… И проблемы, и немцы, оказывается, не так уж и изменились за минувшие десятилетия. Тот факт, что Гитлер погружен в иную историческую реальность и говорит о проблемах современной Германии, по замыслу автора, должен не столько заставить посмеяться, сколько задуматься и ужаснуться, помочь осознать, что появление такого Гитлера вполне возможно и в современной Германии.

Пожалуй, при таком подходе в сатирическом образе Гитлера нет ничего опасного и плохого – в конце концов, сюжет «воскрешения» фюрера не так уж и нов. Однако сегодня смотреть этот фильм идут люди, которые уже почти не застали свидетелей войны и преступлений нацизма. О Гитлере и его деяниях они знают по урокам истории и проявлениям современной массовой культуры. И вот им – этим немцам, которые уже настолько далеки от войны, воскресший Гитлер предстает в роли нелепого, забавного, и скорее привлекательного, чем страшного персонажа. Эти зрители смеются над шутками о том, что, Геббельс, пожалуй, смог бы быстро разобраться с проблемой мигрантов, изобретя «какой-нибудь новый Освенцим». В комментариях к статьям о фильме представители этого поколения пишут: «Вот бы нам сейчас такого Гитлера! Он бы, пожалуй, во всем разобрался!…»16. В конце концов мы можем наблюдать обратный эффект – исчезает страх не только перед Гитлером, но и перед нацизмом в целом, тот страх, который был неотъемлемой частью жизни послевоенного немецкого общества. Как справедливо подчеркивает Г.Д. Розенфельд, «несмотря на стремление Вермеша показать в ряде эпизодов аморальность Гитлера, в подавляющем большинстве сатирический подтекст и популярность романа свидетельствуют о растущей в немецком обществе тенденции нормализовать нацистский период истории Германии»17. Поколению XXI в. такой Гитлер не кажется ни плохим, ни опасным. Он вызывает симпатии и сочувствие и в конечном итоге – оказывает влияние на восприятие как этого исторического деятеля, так и событий 1930-1940-х гг.

Триумфальное шествие «нового старого Гитлера» в декорациях XXI в. негативно оценивается на страницах «Frankfurter Allgemeine Zeitung», в которой фильм характеризуется как «самое глупое и предательское, что появлялось в последнее время на киноэкране». Кинофильм «Он снова здесь» должен нам показать, кто мы. А не все ли мы – или большинство из нас – немного Гитлеры? Это главная идея комедии, созданной при помощи сомнительных приемов и способной привести к сомнительным последствиям»18.

15 Oltermann 2014.

16 Buß 2015.

17 Rosenfeld 2015, 219.

18 Altwegg 2015.

Мораль фильма гласит: «Он никогда и не исчезал, потому что он живет в нас, в каждом по отдельности. Адольф – человеконенавистник и массовый убийца -это мы все… Его нельзя убить». Именно эта идея, озвученная в конце фильма, должна отрезвить зрителя и заставить задуматься над тем, что в действительности смешно, а что – ужасно. Однако такому восприятию мешает современная политическая обстановка: воскресший Гитлер появился на экранах именно тогда, когда немецкое общество оказалось перед вызовом. Куда идет Германия? Какой она будет через 10, 20, 30 лет? Несмотря на попытки создателей фильма показать, что Гитлер – это чудовище, хотя и не лишенное обаяния, в целом образ фюрера кажется очень привлекательным. О таком политическом деятеле – сильном и решительном – можно мечтать, и, пожалуй, в этом – основная опасность такой репрезентации Гитлера. Популярность и книги, и снятого по ней фильма свидетельствует о том, что произошел сдвиг в исторической памяти немецкого общества о нацистском прошлом, происходит его «нормализация», стремление взглянуть на него под другим углом: смеясь, а не плача, притупляется восприятие аморальности нацистской идеологии, изменяются способы репрезентации этого периода истории. Фильм «Он снова здесь» стал вызовом современному немецкому обществу, проверкой на готовность воспринимать идеи национал-социализма, которые, казалось бы, давным-давно были переосмыслены.

Заключение

Один из ведущих российских германистов, член Российско-германской совместной комиссии историков, доктор исторических наук А.И. Борозняк, большую часть жизни посвятивший изучению послевоенной Германии и особенностей исторической памяти немецкого общества о национал-социализме и Второй мировой войне, в своем последнем фундаментальном труде «Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины ХХ и начала XXI века» отмечал, что «историческое сознание ФРГ не раз оказывалось на заминированной тропе, ведущей к так называемой нормализации фашистского периода»19. Подводя итог многолетним исследованиям процесса «преодоления прошлого» историками и обществом ФРГ, Борозняк задавал вопрос: «Удержится ли Германия на пути извлечения уроков из своего тоталитарного прошлого, не возникнет ли в Берлинской республике усталость от чувства национальной вины?»20. Реакция зрителей и кинокритиков на фильм о вернувшемся фюрере, комментарии в электронных СМИ позволяют сделать вывод о том, что именно сегодня немецкое общество как никогда прежде далеко от «преодоления» своего сложного исторического прошлого. Вместе с тем критические статьи некоторых рецензентов показывают, что не все немцы довольны процессом «нормализации нацизма», а значит, у Германии все же есть шанс удержаться на пути извлечения уроков из прошлого.

19 Борозняк 2015, 336.

20 Борозняк 2015, 342.

ЛИТЕРАТУРА

Борозняк, А.И. 2015: Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй

половины ХХ и начала XXI века. М. Вельцер, Х. 2005: История, память и современность прошлого. Память как арена политической борьбы. В кн.: Память о войне 60лет спустя: Россия, Германия, Европа. М., 51-63.

Altwegg, J. 2015: Hitler trägt einen Barcode. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.faz.net/aktuell/feuilleton/debatten/streit-um-franzoesische-ausgabe-von-mein-kampf-13879417.html

Bösch, F. 2007: Film, NS-Vergangenheit und Geschichtswissenschaft. Von „Holocaust” zu „Der

Untergang”. Vierteljahresheft für Zeitgeschichte 1, 1-32. Buß, C. 2015: Hitler-Groteske „Er ist wieder da”: Vorsicht, Witz mit Bart. Spiegel. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.spiegel.de/kultur/kino/er-ist-wieder-da-hitler-groteske-nach-timur-vermes-a-1056231.html Feldenkirchen, M. 2015: Deutsche Verrohung: Was ist nur aus diesem Land geworden? Spiegel. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.spiegel.de/politik/deutschland/ markus-feldenkirchen-ueber-die-verrohung-deutschlands-a-1060807.html Gathmann, F., Reimann, A. 2015: Neue deutsche Gewalt: Vier Wochen im Herbst. Spiegel. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.spiegel.de/politik/deutschland/ fluechtlinge-liste-fremdenfeindlicher-gewalt-a-1060847.html Hagen, K. 2015: Volksverhetzung: Recht und Extreme. Spiegel. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.spiegel.de/politik/deutschland/pegida-recht-und-gesetz-bei-hass-und-hetze-a-1060914.html Hanfeld, M. 2015: Der Adolf in uns allen. Frankfurter Allgemeine Zeitung. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.faz.net/aktuell/feuilleton/debatten/fragwuerdige-bot-schaft-der-hitler-satire-er-ist-wieder-da-13889773.html Oels, D., Timplan, A. 2015: Zwischen Sitcom und Erschütterung: Rezeption eines Bestsellers.

In.: Er ist wieder da. Köln, 431-443. Oltermann, P. 2014: Germany asks: is it Ok to laugh at Hitler. The Guardian. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.theguardian.com/books/2014/mar/23/germany-finally-poke-fun-hitler-fuhrer Passlik, H. 2013: Christoph Maria Herbst liest “Er ist wieder da”. Neue Westfälische. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.nw.de/lokal/bielefeld/mitte/mitte/8715274_ Christoph_Maria_Herbst_liest_Er_ist_wieder_da.html Pontz, Z. 2013: German Comic Novel about Hitler becomes Bestseller. TheAlgemeiner. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.algemeiner.com/2013/01/07/german-comic-novel-about-hitler-becomes-bestseller/ Rosenfeld, G.D. 2015: Hi, Hitler! How the Nazi Past is being normalized in Contemporary Culture. Cambridge.

Schenker, A. (hrsg.) 2015: “Er ist wieder da” ist weiterhin Nummer 1 der Kinocharts. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.presseportal.de/pm/12946/3162927 Umfrage: Drei Viertel der Deutschen wollen Pegida vom Verfassungsschutz beobachten lassen. Spiegel. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.spiegel.de/politik/ deutschland/pegida-76-prozent-der-deutschen-wollen-organisatoren-beobachten-las-sen-a-1061027.html Vermes, T. 2015: Er ist wieder da. Köln.

Wilk, A. 2015: „Er ist wieder da” – und zwar ganz oben. Frankfurter Allgemeine Zeitung. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.faz.net/aktuell/feuilleton/kino/hEr istitler-satire-er-ist-wieder-da-auf-platz-1-der-kinocharts-13879073.html

REFERENCES

Boroznjak, A.I. 2015: Zhestokaja pamjat’. Nacistskij rejh v vosprijatii nemcev vtoroj poloviny

HH i nachala XXI veka. Moscow. Vel’cer, H. 2005: Istorija, pamjat’ i sovremennost’ proshlogo. Pamjat’ kak arena politicheskoj

bor’by. In: Pamjat’ o vojne 60 let spustja: Rossija, Germanija, Evropa. Moscow, 51-63. Altwegg, J. 2015: Hitler trägt einen Barcode, http://www.faz.net/aktuell/feuilleton/debatten/

streit-um-franzoesische-ausgabe-von-mein-kampf-13879417.html Bösch, F. 2007: Film, NS-Vergangenheit und Geschichtswissenschaft. Von „Holocaust” zu „Der

Untergang”. Vierteljahresheft für Zeitgeschichte 1, 1-32. Buß, C. 2015: Hitler-Groteske „Er ist wieder da”: Vorsicht, Witz mit Bart. Spiegel, http://www.

spiegel.de/kultur/kino/er-ist-wieder-da-hitler-groteske-nach-timur-vermes-a-1056231.html Feldenkirchen, M. 2015: Deutsche Verrohung: Was ist nur aus diesem Land geworden? Spiegel, http://www.spiegel.de/politik/deutschland/markus-feldenkirchen-ueber-die-verrohung-deutschlands-a-1060807.html Gathmann, F., Reimann, A. 2015: Neue deutsche Gewalt: Vier Wochen im Herbst. Spiegel, http://www.spiegel.de/politik/deutschland/fluechtlinge-liste-fremdenfeindlicher-gewalt-a-1060847.html

Hagen, K. 2015: Volksverhetzung: Recht und Extreme. Spiegel, http://www.spiegel.de/politik/

deutschland/pegida-recht-und-gesetz-bei-hass-und-hetze-a-1060914.html Hanfeld, M. 2015: Der Adolf in uns allen. Frankfurter Allgemeine Zeitung, http://www.faz. net/aktuell/feuilleton/debatten/fragwuerdige-botschaft-der-hitler-satire-er-ist-wieder-da-13889773.html

Oels, D., Timplan, A. 2015: Zwischen Sitcom und Erschütterung: Rezeption eines Bestsellers.

In.: Er ist wieder da. Köln, 431-443. Oltermann, P. 2014: Germany asks: is it Ok to laugh at Hitler. The Guardian, http://www.the-

guardian.com/books/2014/mar/23/germany-finally-poke-fun-hitler-fuhrer Passlik, H. 2013: Christoph Maria Herbst liest “Er ist wieder da”. Neue Westfälische, http:// www.nw.de/lokal/bielefeld/mitte/mitte/8715274_Christoph_Maria_Herbst_liest_Er_ist_ wieder_da.html

Pontz, Z. 2013: German Comic Novel about Hitler becomes Bestseller. The Algemeiner, http://

www.algemeiner.com/2013/01/07/german-comic-novel-about-hitler-becomes-bestseller/ Rosenfeld, G.D. 2015: Hi, Hitler! How the Nazi Past is being normalized in Contemporary Culture. Cambridge.

Schenker, A. (hrsg.) 2015: “Er ist wieder da” ist weiterhin Nummer 1 der Kinocharts, http://

www.presseportal.de/pm/12946/3162927 Umfrage: Drei Viertel der Deutschen wollen Pegida vom Verfassungsschutz beobachten lassen. Spiegel, http://www.spiegel.de/politik/deutschland/pegida-76-prozent-der-deutschen-wol-len-organisatoren-beobachten-lassen-a-1061027.html Vermes, T. 2015: Er ist wieder da. Köln.

Wilk, A. 2015: „Er ist wieder da” – und zwar ganz oben. Frankfurter Allgemeine Zeitung, http:// www.faz.net/aktuell/feuilleton/kino/hEr istitler-satire-er-ist-wieder-da-auf-platz-1 -der-ki-nocharts-13879073.html

”THE FUHRER IN EACH OF US”: AN IMAGE OF A. HITLER AND ‘OVERCOMING OF THE PAST’ IN MODERN GERMANY

Irina V. Griban

Ural State Pedagogical University, Russia,

[email protected]

Abstract. It is believed that special influence on formation and preservation of historical memory of the people is made by feature films: they not only make memories of past events important, but also draw public attention to debatable historical subjects. The article is devoted to the analysis of the feature film on a novel of the same name of the publicist T. Vermes “He is back” and to his impact on the German society. The main character of the novel – Adolf Hitler who regained consciousness in 2015 in modern Berlin and got to new political reality with the old ideological installations. Homeless and destitute, he interprets everything he sees and experiences in 2015 from a Nazi perspective and although everyone recognizes him, nobody believes that he is the real Hitler; he is perceived as the comedian and the talented actor who got used to an image. He appears on a television show called «Whoa, dude!» to broadcast his views. Videos of his angry rants become quickly extend thanks to YouTube, and Hitler becomes well-known. Eventually, he uses his popularity to return to politics. The popularity of the novel of T. Vermes and the shot movie demonstrates that in historical memory of the German society of the nazi past there is a shift: his “normalization” begins, there is an aspiration to look at it from a different angle (laughing, but not crying), the perception of immorality of nazi ideology becomes blurred, ways of representation of this period of history have changed. The movie “He is back” has become a challenge to the modern German society, its readiness to perceive ideas of national socialism which, apparently, were rethought long time ago. Ambiguous reaction to the movie of the audience and film critics, comments in electronic mass media allow to draw a conclusion that process of “the overcoming the past” in modern Germany is still far from end.

Key words: historical memory, historical consciousness, “overcoming the past”, World War II, national socialism, A. Hitler

Марина Степнова Покорми, пожалуйста, Гитлера. Майя и другие

Марина Степнова

Покорми, пожалуйста, Гитлера

Бледное личико. Черная челка косо легла на квадратный лоб. Под носом – чернильное пятно усишек. Гитлер! – сказала она радостно. И Копотов тотчас же шикнул – думай, что говоришь! И где! Но ведь правда – вылитый Гитлер! Кот, будто поняв, торопливо шмыгнул под живую изгородь – низкорослый, угрюмый, плюгавый. Тощий какой. Бездомный, наверное? Копотов пожал плечами. Здесь нет бездомных животных. Пойдем, не сиди на камнях, холодно уже. Она поднялась со ступенек машинально, как послушный ребенок, и так же машинально села снова, натянула на колени кофту, серую, грубую, похожую на постаревшую рыбацкую сеть.

Вот я никогда не могла понять. Неужели в нем вообще не было ничего человеческого? Но это же просто невозможно… Она уселась поудобнее, зашарила в кармане кофты, вытянула сигаретную пачку. Московскую, с жутким пародонтозным оскалом. Копотов поморщился. Тут не курили. Почти никто. Дорого. Вредно. Немодно. И про Гитлера не говорили – честно говоря, почти по тем же причинам. Она затянулась и сказала важно сквозь дым – человек обязан сострадать другим, если он все-таки человек.

Копотов, не дослушав, ушел в дом. Тыща слов в минуту – мама так про нее говорила. Была права. Копотов мимолетно подумал, что все чаще соглашается с матерью, давным-давно мертвой, а ведь как спорил с ней когда-то, как яростно орал, пытаясь доказать – а что?

Уже и не вспомнишь, к сожалению.

Он вернулся с диванной подушкой, с думочкой. Опять мамино словечко, теплое, домашнее. Вышитое. На, холодно же. Она повертела подушку в руках, как слепая. И все равно ужасно его жалко. Такой худющий. Прямо остов. Гитлер? Да нет же, глупый. Кот! Глазищи огромные, тонкая шея торчит из вязаного грубого хомута. Постарела все-таки ужасно. И подурнела. Очень. Как будто запеклась.

И все равно – она.

Копотов сделал еще одну попытку пристроить думочку. Простудишься. Не простужусь. Тепло же. Даже не верится, что январь. Смотри, все зеленое. Зеленое, потому что можжевельник и лавр. Лавр? Лавр. Как в суп кладут? Копотов кивнул и немедленно забыл и про Гитлера, и про кота, и про сигарету – потому что она вдруг улыбнулась. Так, что у Копотова даже дыхание перехватило. Как будто и не было этих двадцати с лишним лет.

А помнишь, какой я тебе суп сварила? Ну, тогда, в общаге?

Еще бы он не помнил. Кто бы вообще такое забыл?

* * * * *

В девяносто третьем пришлось особенно туго. Все вокруг торговали, торговались, приторговывали по мелочи. Копотов даже как-то увидел на площади у Белорусского вокзала невысокого мужика с плакатом “Куплю всё” – и апокалиптичная лаконичность этой формулировки долго отдавалась то в голове, то в сердце. Сам Копотов откровенно пропадал. Время было не его, он сам был – не ко времени. Диссертация буксовала, репетиторство отмирало как вид, впереди маячил ужасный призрак выселения из общаги. Аспирантура должна была закончиться – неминуемо, как жизнь. Что будет дальше, Копотов боялся даже думать.

На кафедре было уныло, никто ничего не понимал, не знал, и только научный руководитель Копотова, лысый, желчный, злобный, с шизофреническим упорством делал вид, что все в порядке, – и раз за разом возвращал Копотову главы диссертации, испещренные ядовитыми, почти ленинскими маргиналиями. Проглотив очередную порцию “ослов” и “бездумных балалаек”, Копотов решился написать в один немецкий фонд с громким лающим названием. Фонд располагал уникальной библиотекой и раз в квартал выпускал десяток аппетитных брошюрок, малотиражных, сереньких, но вызывающих у любого историка сладостную дрожь во всех членах.

Над письмом Копотов корпел несколько дней, то и дело заглядывая в словарь и дуя на красные ледяные пальцы. В научной библиотеке не топили и даже не обещали, и над читальным залом стоял топоток: немногочисленные сидельцы из последних сил пытались не замерзнуть. Библиотекарша, немолодая, некрасивая, закутанная до бровей в пуховый платок – будто из блокадной хроники, честное слово, швыряла книги на стол, будто это они были во всем виноваты. Копотов подошел, деликатно попросил что-нибудь с сугубо деловой лексикой, может, есть какое-то пособие, я составляю официальное письмо, хотелось бы быть понятым совершенно точно. Немецкий его хромал, если честно, на обе ноги. Библиотекарша встала и вдруг прокричала низко, страшно, как над могилой, – они не имеют права! у нас фонды! фонды драгоценные! – и ушла куда-то в книжную темноту.

От всего этого веяло не безнадегой даже, настоящим безумием.

Копотов управился наконец, измарав четыре черновика и едва совладав с непокорными умляутами. Холодея от собственной дерзости, он запросил целый список литературы, как говорила бабуля – и то и сё и жареное поросё. Расписался, подул на листок, как старательный первоклашка. Ну, Господи, благослови.

Очередь на почте хвостилась огромная, угрюмая. Тут тоже не топили. Хоть в общаге было тепло. Копотов отпер комнату, с наслаждением извлек из-под куртки похожий на веселого младенца батон. Укусил его за вкусный теплый бок. Сейчас чайку марцизнем! Он вынул из портфеля черновики, просмотрел бегло, радуясь сделанному делу, – и вдруг сел. Снова встал, серый, жалкий, растопырив так и не отошедшие от могильного библиотечного холода красные клешни.

На всех четырех черновых листках красовалось аккуратное – mit tiefer Verachtung, herr Kopotov.

С глубочайшим презрением. Копотов.

Все четыре раза.

Значит, так и отправил.

Копотов с трудом проглотил хлеб, еще мгновение назад – нежный, ноздреватый, живой. Посмотрел на часы – бежать на почту поздно. Как, откуда выскочила эта чертова приставка Ver, как волка в оборотня, превратившая глубочайшее уважение (tiefer Achtung) в этот возмутительный, наглый, бестактный ужас! Копотов всплеснул руками, всхлипнул и все-таки потрусил на почту, давно закрытую, темную, пустую.

Наутро он, разумеется, опоздал – всего на пять минут, но корреспонденцию (какое сухое, рычащее слово!) уже увезли в брезентовом мешке. Несколько темных во всех смыслах недель Копотов бродил по самому дну ледяного илистого отчаяния, ожидая ответного ядерного удара, вторжения оскорбленных фашистско-немецких захватчиков, чуда, одного-единственного, очень маленького. Пусть письмо потеряется. Не дойдет. У всех же не доходят.

У Копотова – дошло.

Старик-профессор, разбирающий почту, высоко вздернул пегие брови, мотнул головой, словно получив оплеуху, – и вдруг захохотал, хлопая себя по твидовым коленкам. Шельмец, ну какой шельмец! Лиззи, ты только посмотри, как он пишет – с глубочайшим презрением! А еще говорят, что русские потеряли гордость. Э, нет! Только не историки, Лиззи! Только не историки.

Извещение на посылку принесли к Новому году. Копотов, изумленный, не верящий, долго перебирал драгоценные книжицы, все не знал, куда их пристроить – как руки на первом свидании. Наконец составил стопкой у тумбочки – чтобы дотянуться даже ночью. Ни письма, ни открытки в посылке не было – пронесло, слава Богу. Не обратили внимания. Не прочли.

А к весне на кафедру пришла бумага. Один из германских университетов приглашал герра Копотова под свои легендарные своды для осуществления научной работы. Стипендию герру брался выплачивать столь глубоко презираемый им фонд. Он же сулил оплатить все дорожные расходы. Научный руководитель воздел бумагу к потолку, завопил, срываясь на жалкий крик, – они там с ума посходили?! Почему презираемый? Откуда они вообще тебя знают? Даже не лучший наш аспирант! Тогда как только у меня четыре учебно-методических пособия! Одних научных публикаций – сто двадцать девять! Копотов кивал виновато и угодливо, а сам мстительно отмечал в мысленной книжечке: вот тебе осел, вот тебе бездумная балалайка, вот тебе четырнадцать (!) раз переписанная первая глава!

Германия планировалась на сентябрь, впереди было целое лето – расставаний, сборов, счастливейших хлопот. Впрочем, быстро выяснилось, что расставаться и прощаться Копотову не с кем. Научный руководитель, завидя его издали, гневно вздергивал козлиную бородку и переходил на козлиную же, брыкливую рысь, норовя укрыться за ближайшей дверью. Однокорытники, и прежде совершенно чужие, мыкали свою собственную Москву и радоваться чужой удаче не спешили.

В общем, отвальная отвалилась сама собой.

Со сборами тоже вышло нескладно – за годы учебы Копотов нажил только тонну книг, нетранспортабельных, как пациент с черепно-мозговой травмой, чемодан барахла да собранную по сосенке посуду, на которую никто не позарился. Книги он пожалел отдавать сам, долго мучился, не зная, что делать, и потому малодушно казнил всех – решение, знакомое любому тирану или мямле. Книги были проданы – чужим незнакомым людям. Себе Копотов оставил только те, что прислал фонд, – не на память, просто желая задобрить судьбу, вдруг обратившую на него свое безумное, вылупленное, благосклонное око.

Он доживал последние недели в сразу ставшей просторной и гулкой комнате, полной только надеждами – тоже, впрочем, совершенно пустыми. Москва, люди, вещи – все подернулось дымкой, стало полупрозрачным, зыбким и то и дело шло нежной рябью, сквозь которую пробивался только свет, далекий, негромкий, настоящий. И свет этот придавал всему такую зримую глубину, что Копотов, не склонный к пустопорожнему интеллигентскому лиризму, даже подумал как-то, что именно таким, наверное, и видят наш мир ссыльные ангелы.

И тут приперлась она.

Копотов, ничего не подозревающий, беззащитный, распахнул дверь и даже зажмурился, как маленький, – чур меня, чур! Но она никуда не исчезла, конечно. Стояла на пороге (слава Богу, в этот раз без чемодана) и, как обычно, собиралась расплакаться. Коса, торчащие скулы, глазищи. Все – как всегда. Это я, Саня! Она всхлипнула, раскинула руки – дурацкий, мелодраматичный жест, и Копотов покорно прижал ее к себе, худенькую, родную, и тут же испуганно оттолкнул, всей грудной клеткой почувствовав неладное. Новое, горячее, живое. Покраснел сердито, не зная, куда смотреть, что делать. Вы только подумайте. Сиськи себе отрастила.

Сколько он ее не видел? Да, больше года уже. И еще столько же не видел бы, Господи, прости.

Она пила чай, хлюпая, не вынимая ложечку из чашки. Вскидывала мокрые несчастные глаза после каждого глотка. Страдала. Сожрала при этом все печенье, до крошки. Правда, печенье принесла сама и ему предложила, всегда предлагала, никогда не забывала, что Копотов – есть. Как-то притащила из гостей пирожное-картошку, завернутое в салфетку, – с единственным маленьким жадным укусом. Сказала виновато – там только по одному давали. Это тебе. Нет, честно. Она его любила – Копотов это знал, правда, любила, очень. Может, его вообще никто так никогда не любил. Но это же не повод, черт подери! Являться вот так – без письма, без телеграммы!

Она не выдержала, все-таки разревелась – какая телеграмма? Оказывается, она и не уезжала из Москвы, жила сначала с этим, ну, ты помнишь, а потом с Виталиком, а он, а он… Копотов даже зубами скрипнул – опять?! Замолчи в конце концов! Я не обязан это слушать! Только не я! Он отвернулся, чувствуя, как жалко дергается щека, Господи, скорей бы уже уехать, не видеть никого, ее особенно не видеть! Даже не вспоминать, что она есть. Она тотчас же чутко перестала плакать, встала, подошла сзади, теплая, маленькая, виноватая. Пушистая вся. Как жеребенок. Прижалась к спине, и Копотов снова ее оттолкнул – испуганно, грубо, некрасиво, как чужую.

Господи, сиськи эти невозможные! Почему у нее? Только не у нее!

Вообще Копотов любил грудастых, грубых, бойких. Пока однокурсники атаковали филфаковок, он ошивался по общагам, по легендарным ЦПХ, предпочитая заумным сухарям свежую сдобу. Швейки, ткачихи, укротительницы троллейбусов. Грубая роба, дешевые трусики. Мозоли на крепких жадных ладошках, бесшабашные махонькие надежды.

В конце концов Копотов прибился к целой комнате бойких развеселых девах. Полноценная малярно-штукатурная бригада. Плитку тоже ложим, если надо. Копотов их обожал, просто обожал. Можно было не пыжиться, не читать ненавистного Бродского, вообще ничего не делать. Девки сами покупали вскладчину спирт “Рояль”, жарили целую сковородку такой же румяной и огненной, как они сами, картохи. Напивались – весело, дружно, не напивались даже – переводили дух. Потчевали Копотова в восемь проворных рук – а вот капустки, картошечки, хлебца ему дайте, бабы. Горбушку хочешь? Не, мужику лучше мякушку. Копотов сонно жмурился, слушая их легкую пьяную болтовню, уютную, почти домашнюю – девок не волновала политика, срать они хотели в три вилюшки и на Ельцина, и на Гайдара, и на то, куда катится страна.

Да человек спит, бабы, не видите? Не орите!

А он спать, что ли, сюда пришел?!

Они хохотали заливисто, дружно, как гиены. Копотов улыбался виновато, тер глаза. Молодой, нескладный, нищебродный, он был для них вроде большой плюшевой игрушки – такой же нелепый, ласковый. Безобидный. С ним не связывали ни будущее, ни прошлое. Копотов был без очереди. Без сдачи. Без обязательств. Весь здесь и сейчас.

Девки убирали со стола, расстилали, позевывая, постели, стягивали покрывала, рейтузы, кофточки, свитера. А чего стесняться-то? Все свои. Копотов поначалу краснел, обмирал, ждал, пока все заснут, не решаясь вскарабкаться, шевельнуться. Но его малярше надо было на смену, к громадным валикам, ведрам, к мастерку – ну, давай уже, чего ты телишься? И Копотов решался, входил потихоньку в раж, так что старенькая койка иной раз по полночи победительно скрипела пружинами да ахала то и дело, не утерпев, копотовская простодушная жаркая подружка. Отахав свое, она засыпала мгновенно, словно выключалась, а Копотов долго еще лежал в темноте, медленно трезвеющий, довольный, чувствуя, как тяжело и нежно лежит на его тощем животе огненная, влажная женская нога. Счастье. Это все и было счастье, как выяснилось.

Как-то раз малярша не заснула, ушла куда-то, топоча, словно ежик, потом вернулась, зазябшая, вся колючая от мурашек и неожиданно требовательная. Как будто чужая. Копотов послушно, хотя и не без удовольствия, повторил свой подвиг, и малярша утопотала снова, в неверную, вздыхающую темноту, и снова прибежала, и снова, и еще раз, пока Копотов не заснул, наконец, обессиленный настолько, что не мог больше даже удивляться, а комната все кружилась тихонько вокруг него, хихикая и лопоча, лопоча и хихикая…

Наутро девки, счастливые, даже чуть замаслившиеся от довольства, простодушно пересмеиваясь, сварганили ему глазунью из десятка яиц, и, только собирая фантастически вкусной корочкой последний густой, щедро наперченный желток, Копотов вдруг все понял. Опаньки! Он поперхнулся, закашлялся, налившись краской, но девки смотрели так уважительно, что Копотов справился с собой, распрямился и даже затребовал водки.

Дали, разумеется. Со всем почтением.

Он возвращался в общагу остограмленный, звенящий внутри и совершенно счастливый. Московский снежок, уютный, теплый, мягкий, таял на губах, на скулах, на непокрытой по-мальчишески голове. Впервые Копотов не зяб, не трусил краем тротуара, а шел вальяжно, распахнув куртку, присвистывал даже по-хозяйски, радуясь крепкому молодому орангутангу, который победил в нем аспиранта первого года обучения, жалкое, в сущности, существо.

На проходной сидела, скукожившись, девчонка, прижав коленкой клетчатый старенький чемодан. Копотов мазнул по ней сытым взглядом и пошел было к лифту, но его окликнула вахтерша. К тебе гости, Копотов. Глаза-то разуй. Девчонка поднялась виновато, и Копотов, близорукий, все еще по инерции счастливый, обернулся, узнавая сперва чемодан, потом…

Она. Господи, ну, конечно.

Вы только подумайте – она.

В лифте тоненько сказала – а я из дома ушла, Сань.

И только в комнате, выпутываясь из пальто, дурацкого, клетчатого, в рифму с чемоданом, призналась – почему.

Как ты могла? И еще – кто он? Два самых бездарных, жалких мужских вопроса. Что она могла ответить? Только ревела, прикрываясь локтем, как будто он посмел бы ее ударить. Убить – пожалуйста. Сколько угодно. Но ударить – нет, никогда. Сутки ушли на глупый допрос, который не привел ни к чему, ни к кому, Копотов даже на след не напал этого мерзавца.

Он не мерзавец. Я сама…

Что сама? Сама себя обрюхатила?! Тебе же восемнадцати нет, дура! Она, всхлипывая, отпиралась – мне девятнадцать уже, Саня. В нос. Задыхаясь от слез. От соплей. Дедятнацать.

Еще сутки на то, чтобы найти клинику по карману.

На пороге кабинета она стиснула его руку – жалкой ледяной лапкой. Посмотрела испуганно, все еще на что-то надеясь. Иди давай, – буркнул Копотов грубо, помирая от жалости, от страха, от стыда. Она изо всех сил попыталась улыбнуться. Изо всех сил. Даже почти получилось.

Потом долго лежала в комнате, сжавшись под одеялом. Не плакала наконец. Просто молчала. Копотов ворочался на полу, кряхтя, на жиденьком матрасе. Жестко как, блин. Да еще пришлось выпрашивать. Унижаться перед комендантом.

Иди ко мне, Саня.

Он замер, перепуганный. Показалось?

Нет, не показалось.

Холодно же на полу. Иди. Если хочешь, валетом ляжем.

Глупости не пори.

Копотов зажмурился даже, как будто попытался спрятаться в темноте внутри темноты, задышал изо всех сил, притворяясь спящим. Всхрапнул старательно, поддувая носом. И проснулся за час до рассвета от игольчатой боли в затекшем плече. Она лежала рядом, на полу, упершись ему в бок острыми коленками. Спутанная пушистая коса щекотала щеку. Ресницы какие длинные. Синие прямо. Копотов покраснел, неуклюже попробовал высвободиться. И она, не открывая глаза, пробормотала – ты самый-самый лучший на свете.

Копотов замер, застигнутый врасплох, не уверенный вообще, что это все ему предназначалось – и ресницы, и коса, и эти слова, точнее, совершенно точно уверенный, что не ему. Но она потянулась и сонно повторила: ты самый лучший на свете, Саня. Я тебе за это суп сварю.

И сварила. Копотов возил ложкой в мутном ужасном хлёбове, по очереди опознавая лавровый лист, вермишель, картошку, до соплей разварившуюся луковицу. О, да тут тушенка! Где взяла? У меня сроду тушенки не было. Она хихикала игриво, довольная своей домовитостью. Не скажу. Секрееет! Вкусно? Копотов кивал, хотя было невкусно. Но она же старалась. Для него. В комнате было прибрано – кое-как, но рьяно. И Копотов, глядя, как она, порозовевшая, милая, снова живая, снует, звеня чашками и улыбаясь, даже подумал с сожалением, что, черт, зря я это все. Надо было отговорить. Ну, подумаешь, ребенок. Подняли бы, никуда не делись. В войну же рожали.

Она присела напротив, подперлась кулачком. Погладила Копотова по щеке и спросила легко, необязательно – я поживу у тебя?

Копотов, для солидности помолчав, кивнул. Живи.

Через две недели он ее выгнал. Застал – в собственной комнате! в собственной койке! – с самым гнусным общажным отбросом, который десятый, что ли, год ошивался на факультете, то меняя очку на заочку, то проваливаясь в очередную академку, из которой он неизменно, как мелкий бес из преисподней, восставал. Тертый, мерзкий, сорокалетний прохиндей.

Мягкий морозец сменился полноценным февралем, колюще-режущим, ледяным. Копотов еле добежал до своих заброшенных на месяц малярш, трясясь от холода, как цуцик. В голове все прыгала, никуда не деваясь, голая лохматая жопа прохиндея, скомканное покрывало, ее разведенные доверчиво коленки.

Да хватит уже! Хватит! Три-три, нет игры!

Дверь открыл, дожевывая что-то, здоровенный бандюган. Адидасовские треники шуршали при каждом его движении, как дорогие шины по асфальту. Тебе чо? – спросил без любопытства, скучно. Копотов пискнул что-то про виноват, обознался, и бандюган, даже не кивнув, захлопнул у него перед носом врата рая. В глубине комнаты тотчас слаженно, довольно захохотали девки.

Надо было жениться на них, конечно. Да хоть на всех разом. Опоздал. И тут опоздал.

* * * * *

Она уронила еще дымящуюся сигарету, будто устала держать. Пошли в дом наконец. Тут не принято сидеть на крыльце. И окурки швырять куда попало – тоже не принято. Прости. Я случайно. Врет. Хотя нет, не врет. И правда – делает все машинально. Не просчитывая последствий. Вообще не думая. А зачем?

Так я суп тебе сварю?

Копотов, не ответив, пошел наверх, к себе. Долго сидел, открыв сразу четыре монографии, но ни в одной не понимая ни строчки. Надо было заканчивать работу, отчитываться, вся эта возня с грантами, вороватое рысканье за каждым куском начинали потихоньку утомлять. А дальше что? Опять преподавать? Копотов вспомнил предрассветные подъемы к первой лекции, сонные морды студентов, свое мычание сквозь набивший полный рот и так и не ставший родным язык…

Как же херово стареть – даже в очень хорошей стране.

Запах приплыл снизу, настойчивый, мягкий, властный. Как женщина. Копотов голодно сглотнул. И не выдержал. На кухне царил, конечно, адский разгром, но Копотов впервые не злился. Вкусно? Давай еще половничек подолью? Погуще тебе? Он закивал, соглашаясь со всем сразу, и она налила ему еще одну тарелку, до самых краев. Копотов запустил жадную ложку, хрустнул чем-то соленым, душистым. Оливка? Каперс? Это солянка, что ли?

Она присела напротив, как когда-то. Как когда-то, подперлась кулачком. Ну, скорее, вариация на тему солянки. Сама придумала? Она кивнула. Машинально – снова, как тогда, поправила не существующую больше косу. Рука скользнула в воздухе и остановилась, как будто растерявшись. Копотов, жуя, подтвердил – зря ты постриглась. И вообще. Нельзя так распускаться. Сорок – это не возраст в Европе. Не знаю, как там у вас. Она взглянула, как будто испугалась, – быстро, исподлобья. И тут же принялась собирать посуду, неловко громыхая. Да в посудомойку загрузи, что ты бардак все время разводишь! Прости, я никак не привыкну. Копотов, нагретый, разнеженный, сытый, немедленно устыдился. Сказал примирительно – вот не думал, что ты научишься так кашеварить.

Я многому научилась, Саня.

Надо было обнять ее тогда, конечно. Вот именно тогда. Но она сама все испортила – как обычно. Спросила – у тебя пиалушка есть? Я хотела Гитлеру… Копотов не сразу, но сообразил. Ты про кота, что ли? Я же тебе сказал – тут нет бездомных животных… Она перебила: а голодные – есть. Копотов оттолкнул пустую тарелку. Какой-то дар все портить, честное слово. Не смей! На нас подадут в суд. И вообще – не позорь меня перед соседями!

Хорошо. Не буду.

Наутро Копотов, выходя из дома, споткнулся о дочиста вылизанную кофейную чашку. Рядом сиротливо лежал кусочек сыра. Гитлер явно не оценил пармезан.

* * * * *

Копотову понадобилась целая жизнь, чтобы понять главное, ужасное. Она была просто дура. Вернее, не просто, а дура сердобольная – сочетание настолько же неотразимое и русское, как и роковая красавица, до которых был такой охотник Достоевский. Но если условную Настасью Филипповну можно было (да и, честно говоря, следовало), отчаявшись, прирезать, то на сердобольную дуру нельзя было найти решительно никакой управы. Жалостливые, несгибаемые, бестолковые, они были готовы ради слезинки воображаемого ребенка растоптать жизнь вполне реального человека. Как правило, мужчины. Конкретно – его, Копотова, жизнь.

Но как она умела плакать, господибожетымой. Как просила прощения. Как улыбалась. Как безошибочно выбирала из неисчислимых тысяч самцов самую редкую дрянь, самую чистопородную, гнусную сволочь, как самоотверженно принималась ее спасать. Копотов иногда думал, что это было сродни дарвиновскому естественному отбору: если на Мадагаскаре существовала орхидея с белым цветком глубиной в сорок с лишним сантиметров, значит, должна была быть и бабочка, обладающая столь же невиданно длинным языком. Дарвин умер. Бабочка нашлась. Xanthopan morgani praedicta. Коричнево-пегая, странная. Ночная. Точно так же на каждого мерзавца находилась своя сердобольная дура. А порядочный до крахмального скрипа Копотов так и мыкался бобылем. Бракованный экземпляр. Подвид, для которого у природы не нашлось ни бабочки, ни орхидеи.

Копотов вспомнил, как метался по предотъездной Москве девяносто третьего года: в наследство от Виталика ей достались долги, необъяснимые, фантастические. В общагу приходили какие-то тухлоглазые типы, маячили у проходной, ничего не боялись… Все, что Копотов выручил от продажи книг. Плюс еще одна, самая во всех смыслах дорогая. Первоиздание. Копотов дышать на эту книжку боялся. В две газеты оборачивал, прежде чем открыть. Да ладно, чего уж там. Тоже пришлось продать. Хватило не только на долги, но даже на то, чтобы снять этой идиотке комнату. Потому что она, видите ли, не хотела домой. Она хотела как взрослая – в Москве.

Копотов только рукой махнул – делай что хочешь.

Накануне отъезда он самолично проверил в новой комнате все выключатели, розетки. Потыкал пальцем в щелястую раму. Заклеишь зимой. Лейкопластырь купи в аптеке. Но заклеивай, как топить начнут. А то отстанет. Она кивала в ответ на каждое слово – притихшая, перепуганная. Все равно ничего не запомнит. Ни слова. И да, за комнату заплачено за три месяца вперед. А дальше – сама выкручивайся. Она вдруг села на кровать и тихо, отчаянно попросила – не уезжай, Саня. Я без тебя пропаду.

И, черт, Копотов целую ночь промотался по общажному коридору, чуть не плача от жалости и сомневаясь, сомневаясь. Может, правда, не ехать? И черт с этой Германией, диссертацией. Можно устроиться в ларек в конце концов. Другие же как-то устраиваются… Главное – вдвоем. К утру все было решено – по-взрослому, серьезно. Наотрез. Копотов вполне обжил воображаемый ларек и даже придумал, куда втиснуть в снятой комнате раскладушку. Только книг было жалко. Ну ничего. Новые наживем.

Всю дорогу до вокзала он глупо и радостно улыбался.

Но она не пришла. Провожать Копотова. На вокзал. Просто не пришла.

Может, проспала. А может, просто забыла.

* * * * *

Остаться в Германии оказалось, в общем, не так уж и сложно.

Конечно, Копотов скучал. Особенно почему-то по пельменям, которые не особенно раньше и любил. Вообще пищевые привычки отмирали медленнее всего. Домой он не ездил. Зачем? Мама писала регулярно. Она – нет. Не писала и не звонила. Вообще. Мама как-то уклончиво, впроброс, сообщила – мол, замуж вышла. Кажется, счастлива. И даже почерк у нее был огорченный.

Ну вышла – и вышла. В первый раз, кажется, из четырех? Копотов довольно быстро сбился со счета. Точнее – перестал считать.

Счастлива – и на здоровье.

Они увиделись только в 2005 году.

Копотов переминался у могилы, стараясь не смотреть на гроб и часто-часто моргая. Все двоилось, тряслось, как будто снятое с руки, – деревья, незнакомые лица, серое небо, губы самого Копотова. Он изо всех сил пытался не расплакаться, но не справлялся. Нет, не справлялся.

Мама умерла. Мама.

Пару раз всего перевел ей деньги, скотина. Всего единожды пригласил к себе. Как она удивлялась всему. Как радовалась. Ахала. Маленькая, одета плохо. Сутулая. Зато в горы каждый год катался на две недели. И в Италию летом. Тоже – каждый год. Один. Копотов закусил губу, всхлипнул. Хрюкнул даже. Отвернулся. Кто-то подошел, хрустя кладбищенским гравием. Взял за руку. И Копотов, не открывая глаз, узнал сразу же – по запаху, по теплу. Сгреб в охапку, привалился, зарылся носом, лицом. Расплакался, наконец, в полную силу, в голос, отчаянно. Она. Слава Богу. Только и сказала – Санечка, родной. И сразу стало легче.

Копотов, все еще смаргивая слезы, все еще задыхаясь, удивлялся. Великолепная стала. Вот именно это слово – великолепная. Высокая, тонкая. Шея, как у статуи. А одета как! Каблуки, шелк, кашемир. Пальцем стерла с его мокрой дрожащей щеки помаду. Темно-красную. Как укус.

Ты краситься стала, что ли?

Мне уже тридцать два года, Саня. Можно.

Копотов кивнул, успокаиваясь. Можно. Тебе вообще все можно. И всегда было. Только мне ничего нельзя. Она засмеялась – тоже по-новому, запрокинув голову, напоказ. За спиной у нее маячил какой-то мужик, грузный, квадратный. Следил за каждым движением, как волкодав. Муж? Она легко кивнула. Не наигралась еще?

На этот раз все очень серьезно, Саня. Навсегда.

Мама писала, что в прошлый раз тоже все было… Копотов осекся. Ты надолго приехала? Она оглянулась на своего волкодава. Всего на пару часов. У Коти дела, он не может… У Коти! Копотов даже зубами скрипнул от отвращения. Она попыталась взять его за руку. Не злись, Саня. Я тебе позвоню. Или напишу. Обязательно! Или по скайпу наберу. У тебя же есть скайп?

Она, правда, позвонила. Через год, когда Котя канул в ожидаемое небытие. Бросил ее, скотина. Да еще и бил, оказывается. Как ты вообще могла это терпеть? Копотов дернул от злости микрофон. Она только плечами пожала. Он хороший человек, ты не думай. Просто не очень уравновешенный. Жалко его очень.

Да у тебя все хорошие! И всех жалко!

Да, сказала она очень серьезно. Все – хорошие. И всех – жалко.

Они тогда перезванивались почти каждый вечер. Как Копотов спешил домой, Господи. Отменил все вечерние встречи, занятия, бдения. Не разуваясь, бросался к компьютеру.

Привееет! Ну, рассказывай, как ты?

Копотов улыбался, едва удерживаясь от желания погладить монитор. Отчитывался самым аккуратным образом. Что ел, как спал, сколько тонн словесной руды наработал. Сны даже свои рассказывал, идиот. Ей все было интересно. Правда. Он это видел. Чувствовал. За пару каких-то месяцев она выучила по именам всех его коллег, знала, какие булочки он покупал к завтраку, напоминала, что пора забронировать апартаменты в отпуск. В Италию, как всегда? Да.

Слушай, а поехали в этом году вместе?

Копотов репетировал эту фразу несколько дней. Еле выговорил.

А? Поехали? У тебя же все равно в мужьях пересменка.

Монитор. Камера. Стол. Две незнакомые комнаты, испуганно вглядывающиеся друг в друга. Эрзац общения.

Копотов зажмурился даже. Давай, дура! Я соскучился до смерти. Скажи – да!

И вдруг там, у нее, в Москве, зазвонил мобильный. Она схватила его и тотчас вспыхнула от радости – ярко, молодо, страшно. Будто кто-то дунул в ночной костер. Извини, Саня. Это… я сейчас перезвоню. И отключилась. Больше не ответила ни на один звонок, ни на одно письмо. Просто исчезла. В очередной раз выкинула его из жизни.

Приехала только в этом году. Просто зашла на кухню. Копотов как раз ковырялся с тремя мусорными пакетами – стекло, органика, пластик. Вполне достойное занятие для историка. Сортировка ежедневной жизни.

Сказала – это я, Саня. И, как маленькая, уточнила – можно войти?

* * * * *

На перроне они снова поссорились – слава Богу, в последний раз. Копотов сдерживался изо всех сил, но это было просто невозможно. Сначала она попыталась сунуть чаевые таксисту – полную горсть мелочи и даже приблудившийся к этому бренчащему табору полновесный ойро. Водитель, степенный, немолодой, в порнографических совершенно подусниках, подаяния не принял, но посмотрел с таким вежливым недоумением, что Копотов даже зашипел – тут не принято давать на чай, дура, я же сто раз говорил… Она кивнула, вылезла из машины неловко, боком. Протянула монеты ему – горячие, влажные. Извини. Просто мне уже точно не пригодятся. Копотов машинально взял – и тут же отпихнул ее руку. Попьешь кофе в аэропорту, когда доберешься. Монеты снова перекочевали в ее пригоршню. Эмигрировали в очередной раз. В общем, купишь себе что-нибудь.

Она не слушала – смотрела куда-то за спину Копотова, так что он тоже оглянулся – толпы людей, носильщики, вкусный, вокзальный запах горячего железа, креозота и будущего. Давай нищему тогда отдадим. Вон, видишь того побирушку? Ужасно жалко. Побирушка, мордастый, щетинистый, черномазый, вальяжно расположился на перроне – картонка под увесистой жопой, пустая банка из-под пива. Это цыган. Ну и что? Она удивилась, как будто Копотов сказал несусветную глупость. А то! У него пособие – больше, чем у меня в месяц по двум грантам выходит. И жратва бесплатная три раза в день!

Копотов уже орал, все сумрачное, германское, выпестованное за годы, слетело мигом – на них оборачивались в недоумении, кто-то уже искал глазами спасительного полицейского, а Копотов все не мог остановиться, все перечислял свои незаслуженные обиды, пока не захлебнулся от злости. Ты зачем приперлась вообще? Я тебя звал? Попрощаться хотела, Саня, – сказала она просто и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку – прохладными мягкими губами. Ты езжай. Не жди. Дальше уж я сама.

Она шла к вагону, неуклюже загребая ногами. Некрасивая, жалкая, Господи. Только затылок был прежний – светлый, плюшевый. Детский. У подножки она оглянулась еще раз, но Копотов уже шел к стоянке такси, почти бежал. Облегчение, постыдное, яркое, как воздушный шар, парило у него над головой, обгоняло, норовило сорваться с невидимой нитки. Еще одна незапланированная трата, последняя. И жизнь снова пойдет привычным чередом.

Таксист, вопреки теории вероятности, оказался тот же. Читал, поджидая клиентов. Копотов, садясь, привычно подсмотрел – Достоевский. Однако. Спасибо, хоть не по-русски. А я думал – это вы уезжаете. Копотов удивился – почему? Тот, кто остается, всегда больше грустит. Ваша подруга была очень грустная. Копотов раздраженно поправил – она не моя подруга.

Все равно – очень грустная.

Таксист глубокомысленно покачал головой, покалеченной Достоевским, тронулся, и Копотов, провожая глазами вечернее небо, сырость, мглу, отплывающий вокзал, вдруг вспомнил, как она посмотрела на розы – мелкие, зимние, суховатые, и сказала удивленно: они даже в январе живые, а потом плакала ночью, каждую ночь – тихонько, как будто скулила. А он ни разу не постучался, не вошел, только злился, проходя мимо и подбирая с пола там носок, тут – мятую футболку. Какая страшная бардачница все-таки. Никакого порядка. Ни в жизни. Ни в голове.

Копотов отпер дверь и по невытравимой русской привычке пошел сразу на кухню. На холодильнике, прижатая магнитом, висела записка.

Покорми, пожалуйста, Гитлера.

Копотов вдруг всхлипнул, рывком распахнул шкаф, еще шкаф, холодильник. Выхватил, наконец, коробку сухого корма, громыхнул – слава Богу, осталось еще, и сразу почти увидел – припрятанное, в уголке. Консервы, тоже кошачьи. Сложены аккуратным зиккуратом. Самые дорогие. Он отказался покупать – еще не хватало! Тунец в сливочном соусе. Кролик с креветками. Я себе такое позволить не могу! Когда успела? На что? Копотов с острым, жарким чувством стыда вспомнил, как она копалась в кошельке, шевеля губами – все пыталась перевести евро в рубли. Кем она вообще работала? На что жила? Что делала, когда закончились все эти Виталики и Коти? Когда все ее бросили? Разлюбили? Все. Даже он сам.

Единственный, кто у нее остался, – этот чертов Гитлер.

Копотов распахнул дверь – кота не было. Гитлер, – окликнул он. В живой изгороди что-то шуркнуло и затихло. Копотов громыхнул коробкой с кормом. Гитлер! Эй! Жрать хочешь? Нет ответа. Копотов заглянул под черные глянцевитые кусты, хлопнул калиткой и оказался на улице, праздничной, заграничной, ночной. Румяные, уютные фонари. Сахаристая изморозь. Гензель и Гретель. Самое безопасное место в мире. Как в детстве. Только совершенно, совершенно чужое. Чур, я в домике. Это она так говорила. Чур, я в домике. Дурочка, вечно пряталась в одно и то же место – под обеденный стол. Сидела там, занавесившись тяжелой скатертью. Ахала восторженно – как ты меня нашел? Из роддома приехала в розовом атласном одеяльце. Как Копотов боялся, что ее украдут! Хорошенькая, как кукла. Веселая. Бежала на толстых ножках, смеялась. На улице все оборачивались, улыбались. Точно украдут! Вот же дура! Копотов сгребал ее в охапку, прижимал к себе, трясясь от нежности и злости.

Ты кого любишь больше всех на свете? Никогда не задумывалась даже. Саню!

Копотов вдруг побежал, не замечая, что плачет, вообще ничего не замечая. Гитлер! – орал он по-русски. – Гитлер! Гитлер! В пряничных домиках засуетились. Захлопали там и тут двери, загомонили удивленные, негодующие голоса. Копотов заметался среди грубых фраз, виляя, уворачиваясь, шарахнулся от чьей-то морды, не признав соседа, милейшего, деликатного, совершенно одинокого. Как и он сам. Как он сам.

Гитлер! Гитлер! Пустите, суки! Да Гитлер же!

Из-за угла уже выворачивала полицейская машина, вырывая из темноты то синие, то белые сполохи, и крик сирены, истошный, отчаянный, на мгновение заглушил Копотова и снаружи, и внутри.

Кто-то наступил на упавшую коробку с кошачьим кормом и машинально извинился.

Гитлер пришел только утром. И следующим тоже. И после следующего. Долго и терпеливо сидел у закрытой двери. Никак не мог смириться. Еще через месяц дом сдали веселой, крепкой паре, белобрысой и счастливой до полной потери половых различий. Непохожей была только такса – в отличие от хозяев длинная, черная и гнутая, как обгорелая спичка. Таксу звали Ева.

Гитлер всего один раз посмотрел на нее из-под вечно живых лавровых кустов.

И тоже исчез.

Сенсация: Эксклюзивное интервью с Адольфом Гитлером — слово в слово

Его внешний вид, на самом деле, меня нисколько не удивил. Адольф Гитлер довольно хорошо соответствовал тысячам своих опубликованных изображений, хотя его и считают, так сказать, нефотогеничным.


Возможно, он кажется чуть более угловатым, чем представлялось, и прежде всего, гораздо менее воинственным в жестах и вообще в поведении, но в остальном все ровно так, как и должно быть, согласно ожиданиям. Челка, усы, сложение — все. Меланхоличный взгляд — кстати, гораздо меланхоличнее, чем я себе представлял. Даже когда он смеялся, в его глазах оставалась печаль.


Мы опустились в кресла, и рейхсканцлер сделал жест рукой, означающий, что я могу обрушить на него свой шквал вопросов. Он положил ногу на ногу и откинулся назад на спинку, с немного отсутствующим видом разглядывая светильник на потолке. Никакой национал-социалистической униформы он не носил. На нем был голубой шевиотовый костюм простого кроя. Единственным во внешности рейхсканцлера, что говорило о национал-социализме, был золотой значок на отвороте пиджака.


Социал-демократы исчезнут


Наша беседа началась с обсуждения социал-демократии.


«Господин рейхсканцлер, — спросил я, — какую роль немецкая социал-демократия будет играть в новом немецком обществе?»


Он резко подался вперед на стуле и ответил:


— Никакой. Социал-демократы — это партия, которая достигла финальной точки развития, и ее путь идет вниз. Социал-демократы исчезнут. Эта партия не находит отклика у немецкого народа. Если бы сейчас у нас в стране внезапно проводился общенациональный референдум, то я получил бы более 75% голосов. Социал-демократы сами предопределили свою судьбу своей беспрецедентной коррупцией. Эта коррупция зашла так далеко, что мы почти боимся продолжать дальнейшее правовое расследование, чтобы не навредить репутации немецкого народа за границей. Но, поверьте мне, на самом деле немецкий народ — вовсе не такой, какими оказались немецкие социал-демократы. Кроме того, как я уже сказал, марксизму в Германии пришел конец. Между прочим, три страны уже полностью избавились от смирительной рубашки марксизма: Италия, Турция и Германия. У нас путь назад немыслим. У этой партии нет никакого контакта с массами. Взгляните хотя бы на Берлин! Я сейчас могу спокойно бывать во всех тех рабочих кварталах, которые поначалу были красными, и ни одна рука на меня не поднимется, ни одного плохого слова не будет произнесено за моей спиной.


Личность играет решающую роль


Адольф Гитлер замолк на мгновение и улыбнулся. Затем он продолжил:


— Да, на самом деле есть лишь одна опасность. Народ так толпится вокруг моей машины, что почти повреждает ее. Но они просто полны энтузиазма. И если бы, например, стало известно, что я собираюсь покинуть канцелярию в шесть часов вечера, я бы просто не смог пробиться через толпы людей. Но вернемся к марксизму. Обратите внимание, что в мировой истории принципы правления меняются вслед за сменой эпох. Сначала были легитимизм и феодализм, затем, после Французской революции, — демократия, потом социал-демократия, которая сейчас сменяется нацизмом, или, если хотите, национал-социализмом. В будущем принцип авторитета будет стоять выше всего, а личность станет играть определяющую роль. У мира есть выбор между интернациональным коммунизмом и национальным интернационализмом. Тем не менее я хочу донести, что немецкий национал-социализм не может быть механически перенесен в другие страны. Однако основная национальная идея может пойти на пользу всем нациям.


В кабинет вошел господин с какими-то бумагами, и рейхсканцлер пошел к столу, чтобы их завизировать. Мы воспользовались случаем, чтобы оглядеться и констатировать, что в святая святых Адольфа Гитлера весьма уютно. Комната довольно большая, а стены ее обиты красным деревом. У короткой стены стоит небольшая кушетка светло-голубого оттенка, как и остальная мебель. На письменном столе — большой букет живых цветов. Стоит букет и на тумбочке. Перед письменным столом расположился маленький столик с письменной машинкой. Все вместе производит впечатление изящества и ухоженности.


Немецкие туристы — не преступники


«Господин рейхсканцлер, — сказал я, когда он вновь опустился в кресло, — чего Германия ожидает от Австрии?»


— Мы совершенно ничего не требуем от Австрии, но я хочу открыто сказать, что мы чувствуем себя оскорбленными тем, что с немецкими туристами обращаются как с преступниками. Помните, что национал-социализм охватывает 75% немецкого народа. Поэтому совершенно невозможно создать на границе какое-то контролирующее учреждение, которое могло бы гарантировать, что никто из туристов, направляющихся в Австрию, не причастен к тому, что австрийцы называют «коричневой чумой».


— Ну а как обстоят дела с идеей аншлюса?


— Вопрос аншлюса не может решаться двумя народами или правительствами двух стран. Проблема аншлюса — это европейская проблема большего масштаба.


— Какого мнения господин рейхсканцлер придерживается насчет возможностей Лондонской конференции?


Он улыбнулся.


— Знаете, этот вопрос я не хочу подробно обсуждать. Говорят, что в Лондон отправляются самые светлые умы, и в таком случае можно надеяться на хороший результат. Если говорить серьезно, то я думаю, что Лондонская конференция родилась под более счастливой звездой, чем конференция по разоружению.


Лондон — под более счастливой звездой, чем Женева


— То есть, господин рейхсканцлер, вы не верите в идею разоружения?


— Мы несколько раз доказывали свою добрую волю по поводу окончательного решения этого вопроса, и я не допускаю ничего другого, кроме того, что эти усилия должны оказать положительное влияние на вопрос в целом. Но, конечно, было бы удачнее, если бы конференция по разоружению добилась положительных результатов до начала конференции в Лондоне.


— В конечном итоге вы, господин рейхсканцлер, полагаете, что Лондонская конференция забуксует?


— Нет, я так не думаю. Если будет достаточно доброй воли со всех сторон, хороший результат наверняка будет достигнут.


У меня с губ рвался еще один вопрос. Я рискнул задать его.


— Не слишком ли бестактно будет попросить комментария относительно лондонской речи Гугенберга о колониальном вопросе?


Он ответил без отговорок:


— Я однажды высказался относительно моих взглядов на колониальную проблему в ходе большой речи в парламенте и тем самым ясно выразил свое отношение к этому вопросу. Я также со своей стороны считаю, что Германия прямо сейчас стоит перед лицом более важных и насущных вопросов, чем колониальный. Кроме того, что касается колонизации, то в восточной Пруссии и так достаточно земли для возделывания. Вот все, что я могу сказать.


Он поднялся, и я попрощался. Он, видимо, заметил, что я бросил взгляд на столик с печатной машинкой, так как, прежде чем я пошел к двери, сказал:


— Нет, сам я этим не пользуюсь. Мой секретарь печатает на машинке под диктовку. Но в прошлом году я много писал на машинке. «Мою Борьбу» (Mein Kampf) я целиком отпечатал сам, страницу за страницей.


На этом все закончилось. Он поднял руку в национал-социалистическом приветствии и оставался в этой позе до тех пор, пока я не закрыл за собой дверь.


Григгс

 

Аншлюс


Гитлер еще в 1925 году в своей книге «Моя борьба» написал, что Австрия должна «воссоединиться со своей немецкой родиной». В его представлении будущее великогерманское государство объединит всех этнических немцев в пределах общих границ.


Версальский договор 1919 года, однако, запретил слияние стран. Страны-победители в Первой мировой войне были против, так как боялись усиления Германии. Даже фашистская Италия поддерживала независимость Австрии: диктатор Бенито Муссолини опасался, что Германия после воссоединения решит присвоить те области, которые Австрия уступила Италии после войны. После обещания, полученного от Гитлера, однако, Муссолини в 1937 году передумал.

Журналистка The Times увидела на фото улыбку Гитлера и не верит, что она у него искренняя


Архив NEWSru.com Журналистка английской газеты The Times Кейтлин Морган считает, что Адольф Гитлер не мог искренне улыбаться и быть заботливым
Архив NEWSru.com

Журналистка английской газеты The Times Кейтлин Морган считает, что Адольф Гитлер не мог искренне улыбаться и быть заботливым. В то же время иногда он старался выглядеть “человечным”. Вопрос о том, зачем фюрер и рейхсканцлер нацистской Германии “утруждал” себя притворством, автор издания оставляет открытым.

Поводом для написания статьи “Если он улыбается, то фальшиво. Но зачем Гитлеру было себя утруждать?” стали фотографии из выставленного на продажу альбома с наклейками, в котором собраны самые удачные снимки диктатора. Об этом сообщает Inopressa.

На одной из наклеек-фотографий Гитлер сидит на скамейке и снисходительно смотрит на примостившегося рядом ребенка. И все равно, с точки зрения Морган, он выглядит “как ядерная бомба в пиджаке”. Согласно рассуждениям журналистки, во многом неважно, насколько “человечным” хотел получиться Гитлер на фотографии, поскольку он всегда будет выглядеть злым. Его челка и усы соответствуют в нашей психологии “зримой стенографии опасности”.

Однако Гитлер для чего-то старался выглядеть человечным. Для чего? – недоумевает Морган. “Едва ли он мыслил возвышение арийской расы на началах всеобщей любви и взаимопонимания”, – саркастически добавляет она.

В этой связи журналистка также высказывает несколько соображений по поводу недавнего скандала с епископом Ричардом Уильямсоном, который подвергал сомнению Холокост и использование газовых камер в нацистских концентрационных лагерях.

Обращаясь к этой теме, Морган сталкивается с еще одним вопросом. Ей также непонятно, зачем такие люди, как епископ Уильямсон, отрицают Холокост, пытаясь преуменьшить злодеяния нацистов, ведь зло – “это и есть то, чем они больше всего прославились”.

В представлении тех, кто отрицает Холокост, нацисты – “это представители фашистской, антисемитской расы господ, которые, конечно, убивали евреев, но убили всего лишь триста тысяч или около того, да и то не специально”, иронизирует Морган.

“При таком взгляде на историю нацисты выглядят простофилями… Думаю, Гитлер был бы вне себя от ярости, если бы узнал, что кто-то отрицает Холокост. Если ты на досуге спланировал и реализовал массовое истребление без малого шести миллионов евреев, а также пяти миллионов цыган, гомосексуалистов, коммунистов, политически инакомыслящих и инвалидов, тебе, конечно, захочется за это какого-то… признания”, – продолжает она.

Подводя итог, Морган советует тем, кому термин “Холокост” кажется слишком сильным, читать больше книг по истории – и, возможно, пересмотреть свое отношение к нацистам.

Похожий на Гитлера чайник появился на билбордах в США: 29 мая 2013, 17:25

Похожий на Гитлера чайник появился на билбордах в США: 29 мая 2013, 17:25 – новости на Tengrinews.kz
  1. Главная
  2. Узнай
  3. Жизнь
  4. Фрагменты
Американские блогеры указали, что ручка чайника напоминает челку Гитлера, крышка – усы, а носик – поднятую вверх правую руку.
  • Vkontakte
  • Facebook
  • Twitter
  • Одноклассники
  • Telegram
Новостью поделились: человек
  • Нашли ошибку?
  • Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter

Фото с сайта imgur.com В США на рекламном плакате изобразили чайник, похожий на Адольфа Гитлера, сообщает NEWSru.com. Подозрительное сходство изображения на баннере с вождем Третьего рейха обнаружили американские блогеры. Один из пользователей социальной сети Reddit поместил изображение плаката в своем блоге. Он указал, что ручка чайника напоминает челку Гитлера, крышка – усы, а носик – поднятую вверх правую руку. По этому поводу в Интернете развернулась большая дискуссия, участники которой всячески иронизировали. Один из комментаторов предположил, что завтра его кофе “будет пахнуть геноцидом”, а другой выразил уверенность в том, что этот чайник “производит лишь белый чай”, намекая на расовую нетерпимость фюрера. К возмущению блогеров руководство компании – производителя чайника отнеслось с уважением, заявив, что не имели в виду никаких связей с Гитлером и если бы хотели каких-то параллелей, то выбрали бы забавный, а не мрачный персонаж – например снеговика. Компания сказала, что видит в этом предмете лишь домашнюю утварь стоимостью 40 долларов. “Чайник из нержавеющей стали, который имеет не нагревающуюся ручку, вместителен и издает приятный свист, когда закипает”, – таков был ответ компании. По мнению экспертов, данный скандал не нанес никакого ущерба репутации компании, а скорее, наоборот, – привлек к ней внимание и поднял уровень продаж.

КГБ-рок читать онлайн Владимир Козлов (Страница 3)

— Вчера был день рождения Гитлера, — сказал Билл. — На «Пушке» фашисты праздновали. В полной эсэсовской униформе, в сапогах, прикиньте? И один был загримирован под Гитлера — усы, челка…

Лиза захохотала.

— Ты чего? Все так и было, мне чувак один рассказал…

— Я сама там была. Как раз вышла из «Лиры» — и все это видела. Никакой униформы у них не было, обычные черные рубашки и самодельные повязки со свастикой. И, тем более, никто там под Гитлера не был загримирован.

— Но фашисты же? — сказал Билл. — Кричали «Зик хайль»?

— Да, кричали.

— Странно все это, — сказал Леша. — Союз — и так фашистское государство, зачем еще Гитлера вспоминать? По мне, так вообще все, что не анархия, это фашизм.

* * *

Лиза, Леша и Билл поднялись по ступенькам Дома культуры, вошли в фойе. Леша кивнул вахтерше с газетой «Вечерняя Москва». Сказал:

— Мы — в студию народного творчества.

Вахтерша опустила глаза на газету. Лиза и Билл прошли следом за Лешей через фойе. Леша отпер ключом дверь, зашел, включил свет. Билл и Лиза зашли следом.

В углу стояла ударная установка, рядом лежала электрогитара. К одной стене были прислонены транспаранты — «Великий Октябрь», «Да здравствует 64-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции».

— Мы с Биллом написали уже что-то около десятка песен, — сказал Леша. — В некоторых тексты приблизительные, так что, если ты будешь, типа, вносить свою лепту, это будет только в плюс. — Леша вытащил из кармана пиджака несколько мятых листков, протянул Лизе. — Вот. Если не разберешь мой почерк, спрашивай. И на днях появится басист, будем играть полным составом. А сегодня еще без баса…

22 апреля, четверг

За длинным полированным столом сидели два десятка человек — в основном пожилые мужчины в костюмах. Стас сидел на углу. Перед всеми стояли чашки с чаем.

— Это однозначно талантливо, — сказал крупный седой мужчина с залысинами. — Да, у меня есть претензии к драматургии, к развитию характеров. Но мне совершенно очевидно, что авторы знают ту жизнь, ту среду, о которой пишут. Более того, они ее знают очень хорошо. И это как раз то, чего нам в сегодняшнем советском кино очень недостает. Сценарист и режиссер, ни одного дня в жизни не проработавшие на производстве, делают, например, фильм о металлургическом комбинате. Или еще о чем-то подобном. А что мы имеем в результате? Засилье серости, проходного кино, которое зрителю не интересно. Потому что зритель хочет узнавать себя в кино.

— Ну, я с вами не соглашусь, — сказала седоволосая женщина в черном платье, с перламутровыми бусами. — А как вы тогда объясните успехи, например, «Пиратов двадцатого века» или «Экипажа»? Я бы не сказала, что там узнаваемые персонажи…По мне, это скорей признак дурновкусия и проникновения в наш кинематограф буржуазных штампов.

— Это несколько другое, Екатерина Петровна. Это — чистое развлечение, против чего я тоже ничего не имею. Не каждый человек идет в кино, чтобы задуматься о серьезных вещах. Кому-то необходимо и развлечение. Но здесь режиссер и сценарист предлагают серьезное кино. Кино, которое должно заставить зрителя думать…

— А вы что скажете, Сергей Петрович? — Екатерина Петровна повернулась к невысокому бородатому мужчине в черном кожаном пиджаке. — По возрасту вы, пожалуй что, ближе режиссеру и сценаристу, чем все здесь присутствующие…

Бородатый поднялся, резко отодвинув стул.

— Ну, я считаю, что возраст здесь ни при чем. Но сценарий этот безусловно талантливый. Надо запускать. Больше мне добавить нечего.

— Что ж, лаконично, — Екатерина Петровна посмотрела на худого мужчину в роговых очках. — Теперь вас хотелось бы послушать, Леонид Иванович.

— Должен сказать, что мне сценарий вполне понравился. Свежо, свежо! В нашем кино как раз этого не хватает — свежести, голоса молодых. Мне — при всем уважении к себе… — Леонид Иванович улыбнулся, — …почти в шестьдесят лет сложно понять сегодняшних молодых. Это для меня другой мир, они как инопланетяне. А этот сценарий — голос молодого поколения. И в этом его главный плюс. При том что, конечно, есть недостатки. Но, я считаю, достоинства их перекрывают.

— Я вот тут послушала наших уважаемых режиссеров, и к их мнению я отношусь с уважением, но все же… — сказала Екатерина Петровна. — Как редактор с тридцатилетним опытом я могу сказать одно. То, что показано в этом сценарии, — это же полная безыдейность! Герои абсолютно ни к чему не стремятся, у них в жизни нет абсолютно никаких целей. Все, чем они заняты, это бесцельное шатание по улице, употребление алкогольных напитков и, простите, вступление в беспорядочные половые связи. Какой пример они показывают подрастающему поколению? Да, героям по двадцать с небольшим лет, они — взрослые и самостоятельные люди и теоретически могут жить так, как захотят. Но ведь в кинотеатры придут и молодые ребята, и подростки. И что они увидят?

— То есть вы хотите сказать, что такой молодежи не существует? — сказал Леонид Иванович. — Лишь только молодые строители коммунизма?

— Нет, ничего подобного я утверждать не берусь. Как и вы, я, в силу возраста, не могу утверждать, что хорошо знаю молодежь. Но, по крайней мере, мне ясно одно: искусство должно создавать положительные примеры. Почему бы уважаемому режиссеру не снять фильм, например, о строителях БАМа, об участниках комсомольских строек? Вот это был бы пример того, как надо жить, к чему стремиться и на что равняться…

— Ну, а вы что скажете, так сказать, в свою защиту? — Леонид Иванович повернулся к Стасу. — Вы как режиссер и соавтор сценария, вы же должны защищать свое творение?

Стас поднялся, обвел взглядом сидящих за столом.

— Ну, прежде всего, я хотел бы поблагодарить Леонида Ивановича, Евгения Федоровича, Сергея Петровича и всех остальных за ваши добрые слова о сценарии. Я не был на БАМе, я не был на комсомольских стройках. Но мне кажется, если бы я туда поехал и написал сценарий на том материале, он не слишком сильно отличался бы от того, который есть сейчас. Мне кажется, молодежь в сущности одинаковая…

— И вас бы еще обвинили в искажении морального облика советского комсомольца, — сказал Сергей Петрович.

Некоторые за столом заулыбались.

— Мы с Антоном писали этот сценарий в Тольятти, в его родном городе. Главные герои — это, конечно, собирательные образы, но некоторые второстепенные персонажи почти полностью списаны с реальных людей. Мы хотели написать сценарий об обычных парнях и девушках, об их жизни, об их проблемах, чтобы зрители в них узнали себя…

— Во-первых, я решительно не понимаю, как они могут себя узнать, — сказал полный лысый мужчина с колодками наград на пиджаке. — Вы утверждаете, что герои списаны с реальных людей. Но я позволю себе в этом усомниться. Где вы видели такую молодежь? У меня у самого внуки — одному шестнадцать, другому семнадцать. И я уверяю вас, они совершенно другие. Они не прикасаются к алкоголю и сигаретам, даже о девушках еще не думают — и правильно, я считаю, всему свое время. Они об учебе думают…

— Ну, молодежь-то разная бывает, — сказал Евгений Федорович. — И кино должно быть разным тоже.

— Еще такой вопрос к вам, молодой человек, — сказала Екатерина Петровна. — У вас в сценарии прописаны сцены с, простите, обнаженной натурой. Вы можете честно ответить, зачем вы их включили? Для того чтобы фильм вышел с ограничением «кроме детей до шестнадцати лет», и чтобы молодые люди пошли на него специально из-за «клубнички»?

— Мы включил эти сцены ради того, чтобы зритель понимал, что это — реальная жизнь, реальные люди и реальные отношения. Других задач у нас не было. «Кроме детей до шестнадцати лет»? Я не вижу в этом проблемы. Нашим героям за двадцать. Для подростков мы писали бы несколько другой сценарий.

* * *

Напротив Кузьмина в пустой институтской аудитории сидел невысокий парень лет девятнадцати, в очках, с короткой стрижкой — Михайлов.

— Тебе что-нибудь известно про фашистское выступление двадцатого апреля этого года на Пушкинской площади? — спросил Кузьмин.

Михайлов покачал головой.

— Два года назад тебя и твоих приятелей задержали за нацистскую манифестацию у синагоги.

— Это не было нацистской манифестацией. Мы просто пришли познакомиться с еврейской религией. Мы о ней ничего не знали, и нам было интересно.

— А зачем вы надели сапоги и темные рубашки?

— Так просто. Мы особо не задумывались, совсем еще юные были.

— То есть никакого интереса к нацистской идеологии у тебя сейчас нет?

— А его и раньше не было. Я тогда еще все разъяснил…

— А что насчет твоих приятелей?

— Понятия не имею. Мы не общаемся. После школы все поступили в разные вузы, у всех разные интересы. Я, например, увлекаюсь восточной философией. Вот вы, например, знаете, что такое «тришна»? Это — жажда проявленного существования, жажда почувствовать себя живым. Душа погружается в море материи. Крепнет эгоизм, но потом душа медленно начинает понимать, что существует и высшая эволюция и что прочный панцирь эгоизма, поначалу необходимый для оформления мощного центра, в дальнейшем препятствует его росту.

Позорные фотографии Адольфа Гитлера, которых он пытался скрыть от мира 

Адольф Гитлер в кожаных штанах и гольфах до колен развалился у дерева в позе скорее шутника, чем тирана.

Неудивительно, что позже фюрер запретил абсурдную лагерную лесную съемку, назвав ее «ниже человеческого достоинства».

Но редкая архивная фотография и несколько других портретов, столь же комичных, сколь и пугающих, были обнаружены в «фан-журнале» Гитлера тридцатых годов.

Адольф Гитлер в кожаных штанах и гольфах до колен отдыхает, прислонившись к дереву.Позже фюрер запретил абсурдный лагерный лесной снимок, назвав его «ниже человеческого достоинства»

Гитлеру, кажется, неловко сжимать руки, сжимая их в узких карманах кожаных штанов на одном снимке и неловко взгромождая их на бедрах на другом.

На одном нелепом снимке он наклоняет голову и пытается злобно и угрюмо смотреть в камеру, увенчанный военной фуражкой.

Должно быть, он чувствовал себя лучше, чем выглядел, потому что, увидев портрет, он больше никогда не надевал кепку.

На другом фото Гитлер пытается принять небрежную, но серьезную позу, балансируя на краю веранды бревенчатой ​​хижины, демонстрируя узловатые колени.

Снимок, на котором он отдыхает в шезлонге на лугу, является доказательством, если это необходимо, того, что в те дни у лидеров не было под рукой опытных советников по связям с общественностью.

Личный фотограф театрального вождя Генрих Хоффманн сделал много черно-белых фотографий для собственного использования Гитлером.

Но они оказались в фанзине Гитлера — Deutschland Erwache («Пробуждение Германии») — полном поклонении героям и фотографиях фюрера в стиле пин-ап, опубликованном его пылким приспешником Бальдуром фон Ширахом.

Изодранный экземпляр журнала был найден британским солдатом в разбомбленном немецком доме после войны.

Охотник за сувенирами рядовой отряда пионеров Альф Робертс из Барнсли, Йоркшир, принес его домой вместе с немецкой медалью и штыком.

Теперь, 70 лет спустя, военные историки перевели его и собираются опубликовать в Великобритании.

Фон Ширах восторгается: «Мы, которым выпала честь работать с ним, стали поклоняться и любить его.

Он описывает монстра-убийцу как «честного, стойкого и скромного», демонстрирующего «силу и доброту» и чью «душу коснуться звезд».

Личный фотограф театрального вождя Генрих Хоффманн сделал много черно-белых фотографий для собственного использования Гитлером, но они оказались в фанзине Гитлера – Deutschland Erwache (Германия Пробуждение)

Его поэтическое подхалимство продолжается страница за страницей, но журнал, тем не менее, является захватывающим чтением благодаря смехотворному тщеславию фотографий фюрера.

Фон Шираху было всего 18 лет, когда он встретился с Гитлером в Мюнхене в 1925 году. Он быстро поднялся в рядах национал-социалистов благодаря своему руководству нацистской студенческой ассоциацией.

В 1945 году его судили в Нюрнберге и приговорили к 20 годам заключения в тюрьме Берлин-Шпандау. Он умер в 1974 году.

Фотограф Хоффманн умер в 1957 году. Он также познакомил Гитлера со своей помощницей Евой Браун, которая стала его любовницей и умерла вместе с ним в 1945 году. был похоронен в развалинах взорванного дома и пострадал от воды.

Но с уцелевшими иллюстрациями и некоторыми замененными фотографиями, она должна быть опубликована в этом месяце военными экспертами Pen & Sword Books под названием «Восстание Гитлера».

Переводчик Тревор Солсбери сказал: «Эта книга типична для пропаганды того времени, с очевидным некритическим принятием всего, чем был Гитлер, и того, за что он выступал.

‘Пыталась представить его миролюбивым человеком, горячо любящим детей и добрым ко всем. Как мы все знаем, правда была совсем другой.’

Что камердинер Адольфа Гитлера писал о диктаторе и женщинах

Карл Вильгельм Краузе служил камердинером Адольфа Гитлера — его личным ординарцем — в течение пяти лет, начиная с 1934 года, и, таким образом, был близким свидетелем ключевого периода прихода нацистского диктатора к власти — а также личных предпочтений и слабостей человек, стоящий за Холокостом. Его отчет о том времени был опубликован на немецком языке, но новая книга Жизнь с Гитлером объединяет его воспоминания и два других подобных рассказа на английском языке.Как отмечает историк Роджер Мурхаус во введении к новому изданию, Краузе, умерший в 2001 году, «был, пожалуй, настолько близок к своему хозяину, насколько это вообще возможно: будил его по утрам, подавал ему завтрак, управлял его гардеробом и путешествовал с ним». куда бы он ни пошел».

Ниже приводится отрывок из свидетельства очевидца того времени Краузе.

Вот вопрос, который задавали себе многие: почему Гитлер не женился? Что я могу здесь сказать, так это то, что Гитлер определенно не ненавидел женщин.Доказательством этого являются многие актрисы, которых в первые годы приглашали на дневные и вечерние спектакли. Часто во время наших путешествий он вдруг совершенно очаровывался, восклицая: «Боже мой, какая красивая девушка (красивая женщина)». Затем он повернулся, заставив меня, стоявшую позади него, отойти в сторону, чтобы у него был неограниченный обзор позади него, и он мог следить за дамой своим взглядом. Если в каком-либо месте его внимание привлекала исключительно красивая девушка, Брюкнеру чаще всего приходилось узнавать ее адрес.После этого даму приглашали на кофе то ли в Мюнхен, то ли в Берлин, то ли на Оберзальцберг, просто для того, чтобы Гитлер мог с ней поболтать. В ранние годы он также часто присоединялся к членам KDDK (Kameradschaft der deutschen Künstler), когда они собирались после спектаклей в театрах и оперных театрах.

Слухи о Лени Рифеншталь и фрау Винифред Вагнер не имеют под собой оснований. Он, безусловно, уважал Лени Рифеншталь, потому что она была амбициозной женщиной, которая, основываясь на выдающейся самоотверженности, сняла фильмы в дни партийных съездов и Олимпийских игр.«Женщина более чувствительна ко всему этому, чем мужчина», — сказал однажды Гитлер, имея в виду Рифеншталь. И он почитал фрау Вагнер как носительницу вагнеровского наследия, но возможность женитьбы никогда не рассматривалась. Однако они, безусловно, были близки. Однажды я присутствовал при частной беседе между фрау Вагнер и Гитлером, где он упомянул, что думает о роспуске партии. Он исходил из того, что ради единства немецкого народа не должно быть никакого различия между партийными и беспартийными, и все они должны быть равноправны.Фрау Вагнер очень удивилась, услышав это, и попросила его подумать, что скажут на такое решение его старые товарищи по партии. Это всего лишь пример их откровенных отношений.

Он был вне себя от радости, когда девушки из BDM (Bund Deutscher Mädel) вышли, чтобы открыто поздравить его во время его поездок, и он изо всех сил старался относиться к ним как к особенным. Они получали от него денежные подарки в размере от двух до десяти рейхсмарок на человека со словами: «Почему бы вам не продлить ваше пребывание ненадолго», или «Кофе с пирожными на мой счет» и т. д.Все это было просто отражением его чувства красоты. Если на сцене в опере или спектакле выступала особенно привлекательная актриса (и при условии, что она была еще и талантлива), он просил представить ее в конце мероприятия. Среди киноактрис ему особенно нравились Ольга Чехова и Бриджит Хорни.

Что Гитлеру не нравилось, так это женщины, которые занимались политикой. Хотя он признавал, что женщины добились больших успехов, он твердо стоял на своем мнении, что политику следует оставить исключительно мужчинам.Так он объяснял свой статус холостяка: его принцип заключался в том, что каждый женатый партнер должен вести достойную семейную жизнь. Однако это было не то, что он сам когда-либо мог предложить, учитывая колоссальный объем работы, с которой ему приходилось справляться. Он приходил домой только поздно ночью, и жена и семья ничего от него не получали. В лучшем случае — если бы он был женат и имел детей в реальной жизни — они могли бы, пожалуй, поболтать о нем. Это было причиной того, что он оставался холостым.

Иногда он ссылался на свою военную деятельность и говорил, что хорошо, что он не был женат в то время, поскольку «волна энтузиазма, которую [он] получал, в основном исходила от женщин». Он не верил, что если бы был женат, то получил бы столько поддержки. «Основываясь только на одном инстинкте, женщины более склонны к влечению к (одиноким) мужчинам», — сказал он.

Получить наш информационный бюллетень истории.Поместите сегодняшние новости в контекст и просмотрите основные моменты из архивов.

Спасибо!

В целях вашей безопасности мы отправили электронное письмо с подтверждением на указанный вами адрес. Нажмите на ссылку, чтобы подтвердить подписку и начать получать наши информационные бюллетени.Если вы не получили подтверждение в течение 10 минут, проверьте папку со спамом.

Я не хочу заканчивать эту тему, не упомянув якобы дневник Евы Браун. Однако позвольте мне опередить это, сказав, что для меня весь «дневник» — сплошная ложь. Хотя есть некоторые детали, которые соответствуют действительности, пусть и приукрашенные буйной фантазией.

Я хорошо знал Еву Браун.На самом деле я знал ее с первого дня, когда поступил на службу к Гитлеру. Я ни в коем случае не хочу быть осуждающим, так как все, что я скажу, несомненно, будет предвзятым. Мы с Евой Браун ладили не лучше, чем, как говорится, кошки и собаки. Однажды, зимой 1935/36 года, мы действительно дали друг другу что-то, и с тех пор у нас не было ничего общего друг с другом, за исключением того, что мы оба здоровались и прощались, если наши пути пересекались.

В начале войны Ева Браун приезжала погостить в Берлин всего два или три раза, и то каждый раз не дольше, чем на один-два дня.В 1934–1937 годах она и Гитлер никогда не были вместе в Берлине одновременно. Их отношения стали более близкими только после того, как началась война. Ее родители никогда не приезжали в Берлин, ее сестры приезжали, может быть, один или два раза. Она довольно долго жила в Бергхофе и хорошо дружила с Мартином Борманом, фактическим хозяином дома, который затем нанял ее домработницей, чтобы она официально зарегистрировалась в конторе для трудоустройства.

Ева Браун никогда не приезжала в штаб, и ее не вызывали на официальные приемы.На частных мероприятиях она приходила как жена Гитлера, встречалась с ним целованием руки, как и с другими женщинами, и называлась Эвхен, уменьшительное от Евы. Сама она всегда обращалась к Гитлеру по знакомому Du .

Нет сомнений, что Гитлер считал ее «своей невестой». Но он не был ревнивым типом. После того, как преобразование Бергхофа было завершено, две спальни были соединены друг с другом соединительной дверью. Конечно, расходы на проживание Евы Браун покрывал лично Гитлер.Могу ли я добавить, что вести бухгалтерию выпало Брюкнеру. Сам Гитлер никогда не носил кошелька, но клал свои деньги — до 200 рейхсмарок — в карман. Частные поездки всегда оплачивались из личных средств Гитлера.

Однажды, когда весь отель «Империал» в Вене был забронирован членами партии, управляющий отелем выставил счет на 29 000 рейхсмарок. Эта цена показалась Брюкнеру слишком высокой, но Гитлер просто сказал ему: «О, давай, плати по счету; может у человека очень большие долги.Когда Гитлер изъявил желание владеть домом на Принцрегентенштрассе в Мюнхене, ему не хватило средств. Последующий выпуск его книги Mein Kampf за пределами Германии позволил ему купить дом.

…У меня нет причин «обелять» Гитлера. Я также считаю, что все, что произошло при правлении национал-социалистов, достаточно обременило наш народ, чтобы не обременять его ложными историями. Но какой бы ни была правда, она должна оставаться именно такой.Нашим будущим поколениям и истории мы обязаны передать честное изображение того, кем был Гитлер и что происходило в его время.

Адаптировано с разрешения журнала «Жизнь с Гитлером: отчеты домашнего персонала Гитлера » Герберта Доринга, Карла Краузе и Анны Плейм, доступно в августе.19 октября 2018 г., опубликовано Greenhill Books, распространяется Casemate.

Больше обязательных к прочтению историй от TIME


Свяжитесь с нами по телефону по адресу [email protected]

Гарвардский нацист


Зарегистрируйтесь, чтобы получать лучшее из Бостона каждый день.

Многие специалисты по генеалогии-любители копаются в семейных архивах в поисках героических предков — чаще всего членов королевской семьи — чтобы почувствовать себя лучше.Что, если вместо этого они выявят злодея, и не просто очаровательного мошенника, а убежденного нациста, который способствовал приходу к власти Адольфа Гитлера? Что они должны чувствовать тогда?

Историк Стивен Норвуд поднял эту неприятную для меня тему, когда заявил на конференции Бостонского университета, посвященной Холокосту, что Гарвард был «причастен к повышению престижа нацистского режима». Его доказательства? Теплый прием школы в 1934 году для Эрнста «Путци» Ханфштенгля по возвращении Ханфштенгля на его 25-ю встречу.Ведущий международный пропагандист Гитлера, Ганфштенгль приветствовал несколько восхищенных одноклассников, когда он отдавал нацистское приветствие. Он также был рекомендован к получению почетной степени Harvard Crimson и приглашен в дом президента университета Джеймса Брайанта Конанта на чай. «Рекорд [Гарварда] был позорным и неоправданным», — сказал Норвуд в интервью Boston Globe. Само собой разумеется, что у Ханф-Штенгля было хуже.

Это Эрнст Франц Седжвик Ханф-штенгль, с акцентом на Седжвик.Путци — или был — мой двоюродный брат, хотя и дальний. Его родословная ответвилась от моей семь поколений назад, что сделало его моим пятым двоюродным братом. Как и многие Седжвики, он был человеком светским, культурным и утонченным. Хотя он и умер в 1975 году, он также является единственным Седжвиком, который никогда не уйдет, тем, кто ставит всех остальных под сомнение.

Я в восторге от Путци, должен объяснить, потому что я провел пару лет, исследуя мою большую семью для мемуаров нескольких поколений.В детстве я слышал о нем интригующие сведения — что он был пианистом Гитлера и замечательным свистуном, но не более того. Двоюродная сестра, Ирен Бриедис, посетила Путци в его доме в городе Уффинг, недалеко от Мюнхена, в середине 60-х годов. Он был очень очарователен с ней, сказала Ирэн. Он играл на пианино в бравурном стиле, который покорил Гитлера, и показал ей чердак, где его жена ненадолго приютила будущего фюрера после неудавшегося пивного путча 1923 года. Она сказала мне, что Путци был «очень милым.

Больше подробностей о нем я почерпнул из многих томов «Гитлерианы», включая недавние отчеты Рона Розенбаума и Лотара Махтана, которые обратились к Путци как к очевидцу сексуальных извращений Гитлера. (Именно по этой причине Путци был показан в мини-сериале CBS о Гитлере в 2003 году.) Я прочитал « Unheard Witness » Путци, свежие мемуары о его годах Гитлера, написанные в 1950-х, когда Путци пытался реабилитировать свой образ. Я разыскал докторскую степень. диссертацию о нем и просмотрел его файл ФБР.Сам того не осознавая, я искал оправдательные доказательства, доказательства того, что даже с нацистом все никогда не бывает черным и белым.

Родившийся недалеко от Мюнхена в 1887 году, Путци был неуклюжим медведем с массивной головой. У него была аристократическая осанка и, вместе с тем, чувство превосходства, которое могло быть надоедливым. Это может объяснить репутацию напыщенного шута, с которым он боролся большую часть своей жизни. Летописец Третьего рейха Уильям Ширер, например, назвал его «огромным, раздражительным, бессвязным клоуном.Тем не менее, у Путци были чрезвычайно хорошие связи в артистических и социальных кругах по обе стороны Атлантики, и он был талантливым, хотя и эффектным пианистом. В Гарварде он играл боевые песни на митингах поддержки футбольной команды, а однажды играл на пианино, стоявшем на кузове грузовика с платформой, мчащегося по улицам Кембриджа. После выпуска он управлял нью-йоркской художественной галереей своего отца и время от времени заглядывал в Гарвардский клуб и играл там на пианино за завтраком для молодого сенатора штата Нью-Йорк Франклина Делано Рузвельта.Это был контакт, который окажется полезным позже.

Путци познакомился с Гитлером через друга из Harvard’s Hasty Pudding Club после возвращения в Германию. Друг связал Путци с американским военным атташе, который только что обнаружил «замечательного парня». Когда Путци зашел в местную пивную, чтобы послушать выступление Гитлера, он поначалу отнесся к нему с пренебрежением. Со своими «странными усиками» Гитлер казался «официантом в ресторане на вокзале». Но когда Гитлер начал свою речь, порицая многочисленные лишения и унижения Германии после ее поражения в Первой мировой войне, Путци был очарован его словами и динамизмом его голоса.

Он вступил в зарождавшуюся нацистскую партию и быстро пробился во внутренний круг. Однако пианино было его входом к самому Гитлеру. В 1923 году Путци посетил нацистского лидера в его квартире в захудалом районе Мюнхена. В холле стояло пианино, и однажды Путци сыграл отрывок из « Мейстерзингеров» Вагнера. Он сыграл ее величественно, в манере Листа, которая покорила Гитлера, который, как писал Путци, маршировал по залу, «размахивая руками».

Несомненно, были особенности: плащ и шляпа с напуском, из-за которых Гитлер выглядел отчаянным, тяжелый хлыст, который он любил носить с собой и внезапно щелкать.Эти прикосновения были почти комично зловещими. Но что больше всего беспокоило Путци, так это устрашающе скрытая сексуальность Гитлера. Действительно, крупный план Путци оказался очаровательным для современных ученых, полных решимости объяснить гнев Гитлера сексуальным подавлением. Махтан в своем широко раскритикованном романе «Скрытый Гитлер, » описывает гомосексуальный подтекст дружбы этой пары. (Не в первый раз: Путци был назван «бойфрендом Гитлера» в статье New Republic в конце 30-х годов.) В мемуарах Путци, тем не менее, он, если уж на то пошло, яростный гомофоб, утверждая, что одной из вещей, которые разозлили его на нацистов, было количество «фей» во внутреннем кругу.

Помимо этих беспокойных размышлений, Путци был удивительно терпим к человеку, который в конечном итоге стал синонимом зла. Если верить мемуарам, эти двое составляли довольно очаровательную странную пару, чьи различия, казалось, только укрепляли дружбу. Когда Путци играл несколько зажигательных футбольных маршей со времен своего обучения в Гарварде, пишет он, Гитлер «довольно кричал от энтузиазма.«Вот оно, Ганф-штенгль, вот что нам нужно для движения, чудесное», — и он проскакал взад и вперед по комнате, как барабанная мажоретка. Путци написал для фюрера еще несколько маршей, в том числе тот, который вызвал восторженные возгласы «Гарвард! Гарвард! Гарвард! Ра! Ра! Ра!» и превратил его в печально известный «Зиг Хайль! Зиг Хайль!»

Путци водил Гитлера по музеям, пытаясь придать ему культурный лоск, присоединялся к нему в мелодраматических фильмах, которые любил Гитлер, и однажды пробрал его через коммунистический контрольно-пропускной пункт, выдав себя за американского бизнесмена, а Гитлера — за его камердинера.В один уютный момент Путци посоветовал ему отрастить усы — это «нелепое маленькое пятнышко, из-за которого он выглядел так, будто не чистил нос». Он рекомендовал что-нибудь более мужественное, вроде Ван Дайка. Гитлер, конечно, возражал.

Ситуация стала более серьезной во время пивного путча в ноябре 1923 года, когда Гитлер, наконец, попытался выполнить свою угрозу и отстранить коммунистов от их власти в правительстве Германии. Со своими лейтенантами на буксире и при поддержке банды приспешников Гитлер прервал речь правительственного чиновника, чтобы объявить, что, по сути, он теперь у руля.Когда восстание было подавлено, Гитлер бежал из города, ища укрытия на ферме Ганфштенглов в Уффинге. Это был маловероятный выбор. Но Гитлер всегда проявлял восхищение привлекательной женой Путци, Элен. Как ни странно, Гитлер часто дарил ей цветы и целовал руки, а однажды даже упал на колени, чтобы заявить о своей любви к ней. Когда той ночью ворвался испуганный Гитлер, Элен спрятала его на чердаке. Утром, когда она бросилась наверх, чтобы сказать Гитлеру, что полиция пришла арестовать его, она застала его «в состоянии бешенства.Он вытащил револьвер. «Это конец», — заявил он. «Я никогда не позволю этим свиньям забрать меня. Я застрелюсь первым». По словам Путци, Элен схватила пистолет и выдернула его из руки испуганного лидера, прежде чем он успел нажать на курок. Если это произошло — а других подтверждений этому нет — то это был один из самых роковых единичных актов в современной истории. Через несколько мгновений полиция увезла Гитлера в тюрьму.

Путци был там, чтобы устроить тихий праздничный ужин после того, как Гитлер появился год спустя.Он приложил руку к редактированию мемуаров Гитлера, написанных в тюрьме, Mein Kampf, , «вычеркнув его худшие прилагательные и чрезмерное использование превосходных степеней», но оставив невменяемую суть почти нетронутой. Однако постепенно Путци потерял влияние. Его внутренняя позиция досталась таким дикарям, как Йозеф Геббельс. Для Гитлера буферы изображений, такие как Путци, были полезны только на пути вверх. Когда он был у власти, они, возможно, только напомнили ему о его социальных недостатках.

По иронии судьбы, Путци был довольно хорошо оттеснен нацистами, когда он присутствовал на встрече в Гарварде.Поездка, по сути, показала, насколько он был изолирован. В то время как некоторые сторонники нацизма, возможно, приветствовали его, большинство американцев, с которыми он встречался, относились к нему только с презрением. Когда он прибыл в Нью-Йорк, в доках его встретили тысячи протестующих, назвавших его нацистом. Что еще хуже для Путци, на Гарвардском стадионе его сфотографировали пожимающим руку судье-еврею — фотография, которая в конце концов попала в руки Гитлера. Путци счел это пиар-переворотом, снявшим антисемитское пятно с нацистского режима, но Гитлер был в ярости из-за того, что Путци общался с врагами государства.

Тем не менее, Путци был полон решимости проявить себя перед фюрером. Поэтому он был взволнован, когда в 1937 году из партийного штаба к нему пришло специальное задание лететь в Испанию, тогда в разгар гражданской войны, и проинструктировать некоторых немецких корреспондентов. Как рассказывает Путци, его вызвали в кабину всего через 10 минут после взлета и сообщили пилоту, что план состоял в том, чтобы сбросить его за линию фронта. Путци был в ужасе, он был уверен, что испанские коммунисты застрелят его еще до того, как он коснется земли.Партия отправила его на самоубийственную миссию! Летчик сжалился над ним и, симулируя неисправность двигателя, посадил самолет под Лейпцигом на «ремонт». Там Путци ускользнул на вокзал и сбежал в Швейцарию. Письмо от гитлеровского лейтенанта Германа Геринга, бывшего друга Путци, каким-то образом попало к нему в его отель в Цюрихе. Он попросил Путци вернуться; все было прощено. «Уверяю вас, все это дело было задумано только как безобидная шутка, — писал Геринг, добавляя в рукописном постскриптуме: — Я ожидаю, что вы примете мое слово.

Как показано в мемуарах Путци, письмо кажется еще одним пугающим примером черного искусства нацистов, пытающихся заманить Путци обратно в свои лапы, чтобы его можно было ликвидировать. Но Дэвид Марвелл, историк, пришел к выводу, что этот эпизод действительно был шуткой, своего рода сложной шуткой в ​​общежитии, предназначенной для развлечения Гитлера и Геринга. Согласно одному отчету, два нациста просмотрели короткометражный фильм, снятый во время инцидента, и нашли кадры настолько шумными, что в какой-то момент Гитлер встал и хлопнул в ладоши.Затем, не подозревая, что его сиденье захлопнулось позади него, он рухнул на пол, когда снова попытался сесть.

Марвелл получил копию фильма от первого оператора и показал мне ее однажды вечером в Нью-Йорке. Он начинается с того, что Путци сопровождают из его квартиры, а затем переходит к аэродрому Штаакен. Есть темно освещенная внутренняя сцена, где Путци сидит на своем месте, затем роковой обмен мнениями с пилотом. Наконец высадка на землю под Липцигом. Вот и все. Есть только один момент, чтобы предположить, что это действительно большая шутка.Это происходит в аэропорту Штаакен, когда молодой дежурный, стоящий позади Путци, кажется, пытается сделать все возможное, чтобы не рассмеяться.

По словам Марвелла, Путци считал невыносимым думать о себе как о предмете такой шутки. «Он так отчаянно хотел, чтобы его воспринимали всерьез, — сказал он мне.

Несмотря на все это, Путци провел следующие два года в Англии, планируя вернуться в Германию. Дело вскоре вышло из его рук. Когда в 1939 году разразилась война, Путци был схвачен британскими властями как вражеский иностранец, а затем отправлен в канадский центр содержания под стражей.Там ему удалось получить письмо к своему старому другу из Гарвардского клуба Рузвельту Рузвельту, в котором он предлагал провести анализ нацистского режима в обмен на его свободу. Президент укусил, и, хотя его не освободили, Путци в конечном итоге был расквартирован в Буш-Хилле, сельском поместье за ​​пределами Вашингтона. Он следил за нацистскими радиопередачами и писал президенту рекомендательные записки, но не давал никаких полезных советов.

Со временем ФБР разработает 131-страничное досье на Путци, по существу придя к выводу, что ему нельзя доверять. Как родственник, я всегда предполагал, что его больше тянет к стране моей семьи.Возможно, в подростковом возрасте он был очарован Гитлером, но, конечно же, подумал я, как только танки покатятся по Европе и начнут появляться новости о нацистских лагерях смерти, Путци разорвет свою юношескую преданность. Истина кажется более сложной. Несмотря на свою кровь Седжвика и бесчисленное количество других американских связей, включая сына, присоединившегося к американской армии, Путци Ханфштенгль никогда не был одним из нас. Он был одним из них. Вот почему он вернулся после войны в Германию.

Окончательные слова были сказаны в конце его жизни.Когда его спросили о Гитлере в интервью Марвеллу, Путци, похоже, не смог вытащить нацистского лидера из его костей и, похоже, был озабочен тактическими ошибками фюрера. «Он забыл зиму», — с горечью сказал Путци, имея в виду злополучный поход Гитлера на Москву. «Он забыл расстояние».

Значит, он был нацистом до конца. Что это делает меня? Не нацист, конечно. Ни сочувствующий. Но это уменьшает степень разделения между Гитлером и мной. Думаю, смиренное напоминание о зле — что вокруг него нет четкой демаркационной линии, а есть лишь градации соучастия.Я остаюсь на безопасном расстоянии, но не могу сказать, что полностью в безопасности. В конце концов, Адольф Гитлер был другом семьи.

Каково было встречаться с немецким диктатором?

Количество статей, написанных о сексуальной жизни Адольфа Гитлера, почти превышает освещение его политической карьеры и военных преступлений. Почему одержимость, прежде всего, сексуальностью фюрера? Некоторые подозревают, что его предпочтения в спальне могут быть связаны с его поведением на мировой арене. Другие просто хотят знать, каково было вступить в отношения с одним из самых безжалостных диктаторов в истории человечества.

Беглый обзор показывает, что Гитлер никогда не был особенно озабочен отношениями, сексуальными или романтическими. Авторитетная биография фюрера Иоахима К. Феста, Гитлер , представляет его как отстраненного и глубоко серьезного человека, который с раннего детства был очарован прежде всего своими собственными идеями; когда его сверстники начали обсуждать девушек, Гитлер проявлял интерес только к опере и архитектуре.

Подпишитесь на противоречивые, удивительные и впечатляющие истории, которые будут доставляться на ваш почтовый ящик каждый четверг

Примечание. Для этого контента требуется JavaScript.

Когда Гитлер стал старше, его незаинтересованность в свиданиях росла. В политической сфере он очень гордился тем, что у него не было личной жизни. В отличие от своих приспешников, у многих из которых были большие семьи, Гитлер не был женат и, похоже, не имел любовниц или подруг. Он считал себя неприемлемым холостяком: человеком, который хотел посвятить себя не одному человеку, а целой стране.

Но этот образ, как и многие другие, созданные Третьим рейхом, был ложным и вводил в заблуждение.На протяжении всей своей жизни якобы соблюдавший целомудрие Гитлер на самом деле вел романы с рядом женщин. Детали этих дел раскрывают другую его сторону, ту, в которой его жажда власти и контроля переносится в частную сферу. Каждая из его отношений была более проблематичной, чем предыдущая, и все закончились самоубийством.

Смерть племянницы Адольфа Гитлера

Первые серьезные отношения Адольфа Гитлера были с его племянницей Гели Раубаль. Она была дочерью сводной сестры Гитлера, которая спросила, может ли она остаться в его мюнхенской квартире, пока она заканчивает учебу.Гитлер неожиданно проникся симпатией к энергичной девушке, возможно, потому, что она, по словам биографа Майкла Линча, «предоставила ему такое общение, которого не могла добиться политика».

Неизвестно, вступали ли Гитлер и Раубаль в половую связь. Учитывая незаинтересованность Гитлера в сексе, маловероятно, что так оно и было. Однако характер их отношений определенно выходил за рамки отношений племянницы и дяди. Как и во всем, что его заботило, фюрер был крайне собственническим по отношению к Раубаль, постоянно запрещая ей носить определенные виды одежды или общаться без его разрешения.

Соратники Гитлера во время Первой мировой войны запомнили его как трудного и нелюдимого в работе человека. (Источник: MareÄek2000/Википедия)

«Сначала Гели была польщена преданным вниманием своего дяди, — пишет Линч в своей биографии, также озаглавленной Hilter , — но вскоре нашла это пугающе властным». Когда Гитлер помешал Раубаль выйти замуж за человека, которого уже одобряли ее родители, она достигла предела. Однажды утром, после того как Гитлер уехал на партийный съезд в Нюрнберге, Раубаль покончил жизнь самоубийством с помощью одного из своих револьверов.

Когда речь заходит о любовных связях Гитлера, трудно отделить личное от политического. Весть о самоубийстве распространилась по Мюнхену, породив многочисленные слухи. В то время газеты, предполагавшие, что Гитлер сам убил ее, угрожали выживанию всей нацистской партии. Тем временем Гитлер был настолько обезумел от обвинений, что ненадолго подумывал о том, чтобы вообще уйти из политики.

Вопреки распространенному мнению, смерть Раубаль оказала большое влияние на фюрера.Вернувшись в Мюнхен, он собрал ее одежду и вещи в одной комнате, а затем заявил, что эта комната будет использоваться как святыня в ее память, хотя Эрнст Ханфштенгль, близкий друг Гитлера и автор книги «Гитлер: пропавшие годы». , считает, что Гитлер мог преувеличить свое горе в политических целях.

Британская подружка Гитлера

Новообретенный статус и власть Гитлера как канцлера Германии сделали его значительно более привлекательным в глазах других.У него были миллионы поклонников, десятки из которых в конечном итоге изо всех сил пытались попасть к нему. Из них Юнити Митфорд, английская светская львица, была, вероятно, самой успешной. Невестка выдающегося британского фашистского политика, Митфорд впервые увидела Адольфа Гитлера на одном из его митингов и мгновенно попала под его чары.

Решив встретиться с Гитлером, Митфорд переехал в Мюнхен и стал часто посещать свой любимый ресторан: Osteria Bavaria. После нескольких месяцев обеда за столом напротив Митфорд наконец получил приглашение пообедать с ним.Ее билетом в жизнь фюрера было ее второе имя, Валькирия — отсылка к творчеству Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера.

Юнити Митфорд была одной из немногих не немцев в окружении Гитлера. (Фото: Википедия)

Митфорд быстро зарекомендовала себя как доверенный член ближайшего окружения Гитлера. Она не только появлялась на торжествах, таких как Байройтский фестиваль, но и сопровождала его на дипломатических мероприятиях, в том числе на летних Олимпийских играх 1936 года. Высокое отношение Гитлера к Митфорд подкреплялось ее растущим антисемитизмом; в своей статье для нацистской газеты она предупреждала об «еврейской опасности» в Англии и с гордостью называла себя «еврейоненавистницей».” 

Отношения Гитлера с Митфордом резко оборвались, когда началась Вторая мировая война. Несколько высокопоставленных нацистов, в том числе Альберт Шпеер, призывали Гитлера не обсуждать военные вопросы в присутствии иностранца. Митфорд, со своей стороны, умоляла Гитлера не вступать в войну с ее родной страной. Когда он это сделал, она попыталась покончить жизнь самоубийством из пистолета, который получила от Гитлера, пообещав использовать его только для самообороны.

В отличие от Раубаль, Митфорд пережила попытку самоубийства и была доставлена ​​в ближайшую больницу.Обезумевший Гитлер пообещал оплатить ее медицинские расходы и сразу же запланировал визит. Узнав, что огнестрельное ранение навсегда повредило ее мозг, он организовал переправку Юнити через линию врага обратно в Англию, где она провела остаток своих дней на попечении своей разлученной семьи, пока не умерла девять лет спустя от менингит, возникший из-за пули в ее мозгу.

Ева Браун и бункер фюрера

Гитлер впервые встретил Еву Браун — свою самую известную партнершу и будущую жену — когда он еще жил с Раубалем.Браун, которой тогда было 17 лет, была представлена ​​Гитлеру через своего работодателя, Генриха Хоффмана, официального фотографа нацистской партии. В то время как Раубаль ненавидел одержимость Гитлера ею, Браун завидовал ей за это. Анджела Ламберт, автор книги «Потерянная жизнь Евы Браун », интерпретирует неудавшуюся попытку самоубийства в 1931 году как возможную попытку привлечь внимание Гитлера.

Историки и современники расходятся во мнениях относительно того, почему Адольф Гитлер тяготел к Брауну. В книге Петера Лонгериха «Гитлер: биография » предполагалось, что фюрер поселился за Брауна, чтобы его близкие не сплетничали о причинах его холостого статуса.Карменсита фон Вреде, баварская дворянка и близкая подруга Гитлера, утверждала, что он предпочитал Браун кому-то вроде Митфорд, потому что она, как и он сам, принадлежала к низшему классу.

Его отношения с Брауном были самыми долгими в жизни Гитлера, и они тоже закончились самоубийством. (Фото: Бундесархив/Википедия)

Возможно, более важным был тот факт, что она была необразованной и не интересовалась делами Гитлера. «Гитлер хотел быть абсолютно свободным», — заявил однажды Рейнхард Шпитци, офицер СС, который несколько раз встречался с Брауном.По словам Шпитци, Гитлер хотел, чтобы традиционная домохозяйка готовила и убирала для него, а не «женщину, которая обсуждала бы с ним политические вопросы или пыталась бы иметь свое влияние […] Ева Браун не вмешивалась в политику».

Даже будучи основным партнером Гитлера, общение Брауна с ним было полностью ограничено домашней сферой. Она проводила большую часть своего времени в Бергхофе, плавая и катаясь на лыжах, с нетерпением ожидая его возвращения из большого города. Когда Гитлер не уделял ей достаточно времени во время своих нечастых визитов, они начинали долгие споры, которые обычно заканчивались слезами Брауна и криками Гитлера.

Как ни странно, Адольф Гитлер женился на Браун в бункере, когда советские солдаты приближались к Берлину. Вскоре после произнесения клятв муж и жена согласились покончить с собой вместе. Браун мог бы пережить войну, но предпочел этого не делать. Секретарь Гитлера Траудль Юнге утверждала, что Браун не хочет жить в мире без фюрера; как и многие немцы, она стала полностью, прискорбно и роковым образом предана ему.

«Мягкий» Гитлер любил мармелад на завтрак

Нацистский диктатор Адольф Гитлер любил есть на завтрак хлеб и мармелад и, согласно недавно обнародованным документам, был описан как мягкий во время личных разговоров.

Британский национальный архив в пятницу обнародовал ранее засекреченный отчет о Гитлере, предоставленный 19-летним австрийским дезертиром, который описал диктатора как параноика из-за того, что за ним наблюдают другие, и вспыльчивого во время встреч.

«Он мягок в личных контактах, но склонен стучать по столу и кричать во время конференций», согласно рассказу военнопленного, идентифицированного как СС Шютце Обернигг. Говорят, что он был в убежище Гитлера в Оберзальцберге в Баварских Альпах между 1943 и 1944 годами.

Обернигг предоставил офицерам британской разведки подробное описание распорядка дня Гитлера во время отступления. Говорят, что Гитлер предпочитал просыпаться около 10 часов утра, вскоре после этого завтракал кофе, хлебом и мармеладом, а днем ​​принимал посетителей, включая своего врача. Отчеты показывают, что он, по-видимому, работал до поздней ночи и ложился спать только в 4 часа утра.

Дезертир также описал отношение Гитлера к своей личной охране.

“Гитлер не может чувствовать, что за ним следят…. охранникам было приказано держать его в поле зрения, но самим оставаться незамеченными», — сказал Обернигг, согласно файлам.

Секретное убежище нацистов? были глубоко обеспокоены возможным существованием тайного убежища нацистов в австрийских Альпах, где Гитлер предпримет «последний отчаянный бой» после окончания Второй мировой войны. Согласно файлам, обнародованным Национальным архивом Великобритании, «Национальный редут нацистов» может вместить в подземных пещерах достаточно еды и оружия для 60 000 «фашистских фанатиков» в течение двух лет.

Файлы содержали подробные отчеты об обучении и передвижении войск, а также о топливе и продовольствии в альпийской зоне между западной Австрией и верхней Баварией. В сводке разведки горная база описывалась как место, «в котором элита Национальной Германии сделает последний отчаянный бой».

В одном отчете от 7 апреля 1945 года, полученном от французской разведки для Управления стратегических служб, предшественника ЦРУ, говорилось, что немцы планировали увести в убежище от 300 000 до 400 000 иностранных пленных.

Документы предполагают, что союзники были убеждены в нацистском горном убежище — хотя историки говорят, что база оказалась мифом.

«Все указывает на то, что нацистский режим будет сражаться до последнего человека», — сказал Марк Дантон, специалист по современной истории из Национального архива.

“(Союзники) как бы собирали воедино различные наблюдения о перемещении продуктов питания в этот район, перемещении оружия и бензина, и они вроде…… сложите два и два, чтобы получить пять», — сказал он.

«Черная земля» Тимоти Снайдера предлагает новую теорию гитлеровского антисемитизма History and Warning

— это ссылка на плодородную почву Украины, где Адольф Гитлер надеялся создать lebensraum , или «жизненное пространство», для немецкой расы. И все же это можно рассматривать как намек на то, что утверждает Снайдер. заключается в недооценке важности экологии в мировоззрении Гитлера.Снайдер, профессор истории Йельского университета, опирается на свою книгу 2010 года « Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным », в которой рассказывается о разрушениях, нанесенных часто игнорируемому, но имеющему огромное значение Восточному фронту Второй мировой войны. Но в то время как Bloodlands исследует зверства нацистов и советских войск в Восточной Европе, Black Earth путешествует внутри разума самого Гитлера — разума, из которого произошло убийство 6 миллионов евреев.

В Black Earth поиск Гитлером lebensraum помещен в глобальный контекст.Снайдер, например, утверждает, что Гитлер был частично вдохновлен широкими просторами американского Запада, цитируя жалобу немецкого лидера: «Ни нынешнее жизненное пространство, ни то, что было достигнуто за счет восстановления границ 1914 года, не позволяют нам вести жизнь, сравнимую с жизнью американского народа». В книге основное внимание уделяется неотъемлемой роли, которую государство и его институты сыграли в определении эффективности гитлеровского геноцида. Там, где разрушались государства, убивали евреев; там, где государство оставалось нетронутым, евреи могли найти некоторую защиту в бюрократии и паспортах.Именно в безгосударственных регионах Восточной Европы нацисты смогли поэкспериментировать и откалибровать «Окончательное решение», которое они затем попытались экспортировать обратно на Запад.

Одна из самых откровенных частей книги — диагноз Снайдера искаженному мировоззрению Гитлера. И это, пожалуй, наиболее актуально сегодня на фоне ожесточенных дебатов на страницах The Atlantic и в других местах о том, являются ли иранские лидеры антисемитами и можно ли рассчитывать на то, что они будут вести внешнюю политику рационально, учитывая их открытое желание уничтожить Израиль. как еврейское государство.«Я думаю, что идеология [верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи] пропитана антисемитизмом, и если бы он мог без катастрофических затрат нанести большой вред Израилю, я уверен, что он бы это сделал», — заявил президент США Барак Обама The New York Times. Джеффри Голдберг из Atlantic в августе в защиту ядерной сделки с Ираном. «Но… лидеры или режимы могут быть жестокими, фанатичными, извращенными в своих мировоззрениях и все же делать рациональные расчеты в отношении своих пределов и своего самосохранения.

Гитлера часто изображают типичным тоталитаристом — человеком, который верил в превосходство немецкого государства, немецким националистом до крайности. Но, по словам Снайдера, это изображение глубоко ошибочно. Скорее, Гитлер был «расовым анархистом» — человеком, для которого государства преходящи, законы бессмысленны, а этика — фасад. «На самом деле нет способа думать о мире, — говорит Гитлер, — который позволяет нам видеть людей как людей. Любая идея, которая позволяет нам видеть друг в друге людей… исходит от евреев», — сказал мне Снайдер в интервью.По мнению Снайдера, Гитлер считал, что единственный способ вернуть мир к своему естественному порядку — порядку жестокой расовой конкуренции — заключался в уничтожении евреев.

На прошлой неделе я подробно говорил со Снайдером о природе и значении экологического антисемитизма Гитлера; спектр антиеврейских настроений в Европе в 1930-е и 1940-е годы; пересечение антисемитизма и рациональности и стоит ли вообще рассматривать вопрос о рациональности. Далее следует отредактированная и сжатая стенограмма разговора.


Эдвард Дельман: В своей книге вы предлагаете портрет Гитлера как блестящего тактика, но того, кто действовал на основе действительно искаженного мировоззрения, основанного на расовой борьбе. Именно так мы можем заложить основу: что бы вы назвали основными принципами мировоззрения Гитлера, и что это означало для того, как он рассматривал идею национальных государств, этики и других универсалистских принципов, которые мы принимаем как данность?

Тимоти Снайдер: Итак, что Гитлер делает, так это инвертирует; он переворачивает все наши представления об этике и, если уж на то пошло, все наши представления о науке.Гитлер говорит, что абстрактное мышление — будь то нормативное или научное — по своей сути еврейское. На самом деле нет никакого способа думать о мире, говорит Гитлер, который позволяет нам видеть людей как людей. Любая идея, которая позволяет нам видеть друг в друге людей, будь то общественный договор; является ли это юридическим договором; будь то солидарность рабочего класса; будь то христианство — все эти идеи исходят от евреев. И поэтому, чтобы люди оставались людьми, чтобы люди могли вернуться к своей сущности, чтобы они представляли свою расу, как это видит Гитлер, вы должны избавиться от всех этих идей.И единственный способ избавиться от всех этих идей — уничтожить евреев. И если вы уничтожите евреев, то мир вернется в то, что Гитлер считает своим первобытным, правильным состоянием: расы борются друг с другом, убивают друг друга, морят друг друга голодом и пытаются захватить землю.

Делман: И это хороший мир для Гитлера?

Снайдер: Да, это единственный плюс. Это очень темная, пустая вселенная. Я имею в виду, именно так Гитлер описывает это самому себе.На самом деле в мире нет никаких ценностей, кроме суровой реальности, что мы рождены для того, чтобы брать вещи у других людей. И поэтому Гитлер видит единственное благо в том, чтобы убрать евреев, которые извращают, как он говорит, человеческую природу и физическую природу.

Гитлер в начале 1920-х (Викимедиа)

Дельман: Вот что вы имеете в виду, когда говорите, что Гитлер видел в евреях экологическую или планетарную угрозу — что они действительно наносили экзистенциальный ущерб планете своими идеями и попытками инвертировать естественный порядок.Вы сказали, что они были «неприродными».

Снайдер: Да, так что unnatur на самом деле термин, который использует Гитлер, и я думаю, что это очень красноречивый термин. Я думаю, что это доходит до сути дела. Когда мы думаем об антисемитизме, мы начинаем с нуля, верно? Мы думаем о повседневных предрассудках. Мы думаем о дискриминации. Мы думаем об отделении евреев от других людей.

Я пытаюсь начать сверху вниз и сказать, что основная проблема не в том, что Гитлер был большим антисемитом, чем другие люди.Дело не в том, чтобы просто поднять метки и подняться на более высокий уровень антисемитизма. Это целое мировоззрение, в буквальном смысле слова. Он видит в евреях то, что разрушает мир, заражает мир. Он использует термин «чума» в этом смысле — евреи заразили мир. Они сделали мир не просто нечистым в каком-то метафорическом смысле — он действительно имел это в виду. И поэтому единственный способ очистить мир — вернуть все к тому, каким он должен быть, иметь естественную экологию, вернуться к этой борьбе между расами, которую Гитлер считает естественной, — единственный способ сделать это, чтобы физически уничтожить евреев.

Делман: Как вы пришли к такому анализу Гитлера? Опираетесь ли вы на предыдущую научную литературу, чтобы сформировать этот диагноз? Или вы отрабатываете новые источники?

Снайдер: Все началось с интуиции, которая действительно присутствовала в моей предыдущей книге, в Bloodlands : экология занимала гораздо более важное место в мышлении Гитлера, чем мы думали. И это было просто интуицией из практики, из наблюдения за тем, что на самом деле делал Гитлер.И еще одна интуиция, заключавшаяся в том, что разрушение государства было очень важно. На практике, как я утверждаю в книге, евреи умирают там, где разрушаются государства.

Итак, это была интуиция, но потом я вернулся и перечитал [манифест Гитлера] Mein Kampf , перечитал вторую книгу и прочитал все основные первоисточники Гитлера, и я был действительно поражен тем, насколько ясно прозвучали эти идеи. — что на самом деле Гитлер совершенно ясно мыслил в области экологии, что планетарный уровень является самым важным уровнем.Это то, что он говорит с самого начала Mein Kampf , на всем протяжении. И точно так же меня поразило, что Гитлер прямо сказал, что государства временны, границы государств будут смыты в борьбе за природу. Другими словами, анархия, которую он создает, фактически присутствовала в теории с самого начала. Он с самого начала говорит, что мы должны уничтожить евреев; уберите искусственные политические творения, за которые несут ответственность евреи; и пусть природа просто идет своим чередом.И что он имеет в виду под ходом природы, так это [что] более сильные расы уничтожают более слабые расы. …

«Гитлер видел единственное благо в том, чтобы убрать евреев, извращающих, как он сказал, человеческую природу и физическую природу».

Делман: Мы все думаем о Гитлере как о прототипе националиста, который использовал национализм и был ярым националистом в своем собственном праве, но, по вашему мнению, Гитлер не верит в государство как институт. Он думает, что это абстракция, возможно, даже еврейское изобретение.Он верит только в гонки. Итак, на ваш взгляд, каковы были отношения Гитлера с немецким национальным государством?

Снайдер: … [Я] если мы думаем, что Гитлер был просто националистом, но в большей степени, или просто авторитарным, но в большей степени, мы полностью упускаем способность к злу. Если бы Гитлер был просто немецким националистом, который хотел править немцами, если бы он был просто авторитарным человеком, который хотел иметь сильное государство, Холокоста не могло бы быть. Холокост мог случиться, потому что он не был ни тем, ни другим.Он не был настоящим националистом. Он был чем-то вроде расового анархиста, который думал, что единственное благо в мире — это соревнование рас, и поэтому он думал, что немцы, вероятно, выиграют в расовом соревновании, но он не был уверен. И по его мнению, если немцы проиграют, это тоже нормально. И это просто не та точка зрения, которой может придерживаться националист. Я думаю, что националист не может принести в жертву весь свой народ на алтарь идеи о том, что должна быть расовая конкуренция, что и сделал Гитлер, и это то, что отличало его от румынского националиста, или венгерского националиста, или кого-то еще.В конце войны Гитлер сказал: «Ну, немцы проиграли, это просто показывает, что русские сильнее». Пусть будет так. Таков приговор природы». Не думаю, что националист так сказал бы.

И с государством, если что, это даже важнее. Гитлер не столько укрепляет немецкое государство, сколько готовит немецкое государство к тому, чтобы оно стало инструментом для уничтожения других государств, чем занимается СС [нацистская военизированная организация] и образцом для чего служат концентрационные лагеря.И поскольку немецкая мощь выходит наружу, начиная с 1938 года, и разрушает Австрию, Чехословакию и Польшу, а затем пытается уничтожить Советский Союз, она создает зону, в которой возможна эскалация Окончательного решения. И опять же, это возможно только — убивать евреев возможно только — потому что разрушаются государства. И в конце концов идея, которая, конечно, не соответствует действительности… [заключается в том, что] эта расовая борьба в конечном итоге изменит немецкую расу, пока в конце не произойдет какая-то окончательная революция.Такого, конечно, никогда не бывает.

Дельман: На ваш взгляд, антисемитизм и убеждения Гитлера были абсолютно подлинными? Не были ли они циничной уловкой, чтобы сыграть на недовольстве народа и укрепить власть?

Снайдер: Все наоборот. Итак, Гитлер использует народные разочарования, чтобы прийти к власти. Он использует Великую депрессию, чтобы прийти к власти. Он представляет себя именно как немецкий националист, который собирается запустить немецкую экономику, который собирается ввести немцев в пределы Германии.Так он себя представляет, но это ложь. Он вполне сознательно манипулирует немецкими национальными чувствами, чтобы прийти к власти, а затем начать войну, которая, по его мнению, превратит немцев как бы из нации в расу. Так что он осознает, что немецкий национализм — это сила в мире, но он просто использует ее для того, чтобы создать тот мир, который он хочет, то есть мир расовой борьбы. И он на самом деле довольно прямо говорит об этом, что довольно поразительно. Так что он знает, что немцы заботятся о Германии, но он не заботится.На самом деле он просто хочет манипулировать их привязанностью к Германии — бросить их в эту борьбу, которая их очистит и так далее.

Айнзатцгруппы, убивающие евреев в Украине, 1942 г. (Викимедиа)

Дельман: У вас есть лидер крупной державы. Он расистский анархист — он не верит ни в законность государств, ни в законы, ни в этику, ни даже в историю, и называет их либо еврейской ложью, либо абстракциями, мешающими «закону джунглей». ты выразился и как он выразился.По вашему мнению, может ли лидер, который думает таким образом, когда-либо быть рациональным? Могли ли они понять причинно-следственные связи и затраты и выгоды?

Снайдер: … На тактическом уровне несомненно, что он был вполне рациональным, потому что он мог сказать: «Моя цель — прийти к власти и начать эту войну», а затем он смог действовать рационально, чтобы достичь этой цели, включая подавление выражения его собственных взглядов. Так ясно, что он был политически рациональным, или он был рациональным по средствам и целям. Мог ли он видеть мир совершенно рационально — тут я бы сказал, что нет.

Но проблема в том, что вам не обязательно смотреть на мир рационально, чтобы быть очень могущественным, и на самом деле определенные круговые взгляды на мир, такие как антисемитизм, могут информировать вас изо дня в день. Они могут поддержать вас — они могут привлечь население — хотя на самом деле они не соответствуют действительности. Вы можете создать то, о чем говорит Ханна Арендт, «вымышленный мир» — сегодня мы используем фразу «альтернативная реальность», чтобы обозначить то же самое. Вы можете создать этот вымышленный мир, в котором вы живете, который направляет вас и который позволяет вам двигаться вперед.На самом деле, это может даже быть источником вашего успеха. Итак, в декабре 41-го, когда Гитлер столкнулся с этим непобедимым союзом в основном британцев, американцев и Советов, он интерпретировал это как еврейский международный заговор, которым, конечно же, не было — евреи не имели к этому никакого отношения. что угодно. Но он интерпретирует это так и говорит: «А-а-а! Это то, о чем я всегда говорил, что все мировые державы контролируются евреями, поэтому они объединяются против нас», и тогда это становится аргументом для эскалации «окончательного решения».Таким образом, вымышленный мир предоставляет аргументы, которые вы затем используете, чтобы изменить реальный мир, потому что именно в этот момент Окончательное решение становится тотальной политикой убийства всей Европы.

«Если мы думаем, что Гитлер был просто националистом, а больше, или просто авторитарным, а больше, то у нас полностью отсутствует способность к злу».

Дельман: Действия [Гитлера] в течение этих первых шести лет [до вторжения в Польшу] — он ввел в действие Нюрнбергские законы и другие дискриминационные акты, но он также, как вы сказали, работал над созданием немецкого государства.Вы говорите, что вся эта внутренняя и внешняя политика была частью этой стратегии по подготовке немецкого государства к этой войне, которая затем привела бы к расовой борьбе?

Снайдер: … В этой книге я пытаюсь предположить, что Гитлер, [заместитель Гитлера Генрих] Гиммлер — на самом деле они думали не только о преобразовании Германии. В основном они думали о будущей революции, которая станет возможной, когда начнется война. И если вы посмотрите на 30-е годы в этом свете, то все обретет смысл.Огромный Вермахта [немецкая армия] имеет смысл как инструмент для уничтожения других армий. СС имеет смысл как инструмент для уничтожения других государств. Концентрационные лагеря имеют смысл как модель того, как вы собираетесь управлять другими государствами, как только вы избавитесь от их институтов и объявите, что эти институты никогда не существовали и никогда не имели никакой силы.

Итак, на мой взгляд, дело не столько в том, что Гитлер построил германское государство в общепринятом смысле. Он создал эту новую способность навязывать расовое мировоззрение другим странам.И парадокс в том, что в Германии он не мог этого сделать. Я имею в виду, что то, что случилось с немецкими евреями, было ужасно, но на самом деле немецких евреев не убивали в значительных количествах в довоенной Германии. Всего пара сотен. Евреев можно было по-настоящему убить только после того, как Гитлер выбрался из коробки Германии и использовал эту немецкую расовую силу, которую он создал за шесть лет, чтобы уничтожить другие государства. Именно в этот момент все виды вещей возможны в этих других состояниях. Но также вы можете отправить немецких евреев на восток, в такие места, как Минск или Рига, где вы уничтожили политический порядок, и там их убить.Это одна из тех вещей, которые, я думаю, должны объяснить историки Холокоста. Конечно, антисемитизма было много, например, в Вене, но евреев Вены убивали в Беларуси. Почему это? И ответ в том, что немецкое государство не могло фактически убить их внутри Германии — не в очень больших количествах. Чтобы осуществить массовые убийства, нужно было сначала создать эту зону анархии на востоке, а затем физически взять евреев и отправить их туда. …

Дельман: Вы упомянули, что нацистская Германия не была единственным антисемитским режимом у власти в то время — Польша, Венгрия и Румыния управлялись антисемитскими режимами.Чем, например, польский официальный антисемитизм отличался от гитлеровского, и как это влияло на их решения и политику?

Снайдер: Итак, в случае с нацистами у вас есть лидер, который гораздо более радикален, чем его население, верно? Цель Гитлера — распространить антисемитизм среди населения Германии, и ему это удается, но он приходит к власти гораздо более радикально, чем население, и он приходит к власти отчасти потому, что скрывает, насколько он антисемит.

В Польше у вас примерно обратная ситуация.… Правительство настроено менее антисемитски, чем население, и для правительства антисемитизм является своего рода проблемой — и это проблема во времена Великой депрессии, не будем забывать, когда безработица в сельской местности в Польше превышала 50 человек. процентов и очень много людей в Польше действительно хотели уехать. Не только поляки, не только евреи, а на самом деле в основном польские крестьяне, но [они] не могли, потому что мировая иммиграция была такова, законы США были таковы, что никто не мог никуда уехать. И, конечно, евреи тоже не могли поехать в Палестину.Так что все застряли на своих местах. И польское правительство пытается решить эту проблему — что никто не может иммигрировать и что существует довольно значительный местный антисемитизм — с помощью этой просионистской политики, поддерживая правых сионистов, обучая их, чтобы они могли работать против англичан в Палестине с целью создания некоего еврейского государства, чтобы в довольно короткие сроки туда могли переехать миллионы польских евреев.

Я думаю, это интересно само по себе, но контраст с Германией связан с государством.Нацисты думают, что государство на самом деле не является сущностью — как только мы добьемся своего, мы их уничтожим. Поляки мыслят категориями государств. Это не значит, что они были хороши или что-то в этом роде — [просто] они думали гораздо более традиционно. Они думали: «Хорошо, если есть евреи, то один из способов решить проблему» — они тоже видели в этом проблему — «это создать для них государство в Палестине или помочь им создать государство в Палестине».

Таким образом, это показывает, что антисемитизм сам по себе не является достаточным описанием [нацистского мировоззрения], потому что в Польше было много антисемитизма, но не было этой анархии.У нацистов было это экологическое видение, это анархическое видение, которого просто не было у поляков, и оно не было очень распространено среди польского населения. И вы можете видеть это именно в вопросе об Израиле, потому что нацисты против Израиля на том основании, что он станет своего рода центром еврейской мировой державы, тогда как поляки с энтузиазмом поддерживают Израиль, потому что они думают, что строительство государств совершенно нормальное дело. …

Дети за колючей проволокой в ​​Освенциме, 1945 (AP)

Делман: Поскольку [подзаголовок] книги — «Холокост как история и предупреждение», как бы вы сказали, что убеждения Гитлера о еврейской власти совпадают с современным антисемитизмом? Неужели мир так далеко ушел от веры в то, что евреи или еврейские организации контролируют мир?

Снайдер: Послушайте, я не социолог — вы не можете рассчитывать на то, что я скажу вам, что думают люди.Но мой общий смысл таков: антисемитизм гитлеровского толка, когда вы используете евреев для объяснения всей планеты, более резонансен во времена, скажем так, «кризиса глобализации». до 1941 года как кризис глобализации. И что меня беспокоит, так это то, что мы в какой-то степени повторяем это.

Первая глобализация началась в 1870-х годах. Дела, кажется, идут довольно хорошо — вы знаете, викторианские теории прогресса и так далее, много глобальной торговли, Суэцкий канал, Панамский канал.Все эти вещи, которые, кажется, строят один мир. А потом бац — первая мировая война, а потом 1920-е и 30-е годы, вторая мировая война и холокост. И вы можете рассматривать Холокост как нижнюю точку, надир, окончательный крах глобализации, потому что глобализация зависит от идеи, что «Эй, мы все люди, давайте торговать вещами, давайте обмениваться идеями», тогда как гитлеровский антисемитизм имеет идею, что на самом деле некоторые из нас не люди, и все, что идет не так в мире, может быть объяснено в отношении этих неестественных существ.

Меня сейчас немного беспокоит, просто в общем, что с финансовым кризисом; с нестабильностью на Ближнем Востоке; с падением китайской экономики; когда Россия нарушает все правила в Европе; и люди в России, в Европе, в Северной Африке более свободно выражают антисемитские взгляды — меня немного беспокоит, что мы склоняемся к какой-то антиглобализации, где евреи или кто-то другой могут стать объяснением того, почему вещи идут не так.

Дельман: Вы отмечаете в книге, что в какой-то момент во время войны Гитлер понимает, что он не выигрывает колониальный аспект войны — цель завоевать Украину и Восточную Европу и создать lebensraum — но он все еще может победить во второй цели, которая заключалась в уничтожении евреев.[Что вы думаете о том], насколько Гитлер действительно мог отделить свое мировоззрение от своей большой стратегии и своих повседневных решений?

Снайдер: Это возвращает нас к тревожному факту, что мировоззрение может привести вас к успешным действиям, даже если мировоззрение совершенно нереально. Итак, Гитлер вторгается в Советский Союз, отчасти исходя из логики, что Советский Союз — еврейское государство, а значит, он рухнет с первого удара.

Так какое там мировоззрение и какая стратегия? Разделить невозможно.Я имею в виду, что [немецкое] вторжение в Советский Союз было чрезвычайно хорошо спланировано. Это очень эффективно. Это самое большое сборище людей для наступательной операции в мировой истории. Они очень быстро покрывают большую территорию. Нельзя сказать, что это была плохая тактика, но она базировалась на таком идеологическом предположении, что «Советский Союз — еврейский, потому что коммунизм — еврейский, и поэтому он немедленно развалится, и славяне будут очень рады быть нашими». рабов». Это неправда, но это не мешает войне начаться, а затем, когда война идет не так хорошо, как [Гитлер] думает, что она будет идти, он может затем сделать ход, говоря: «Ну, если Советский Союз не распался, то это из-за евреев за пределами Советского Союза в остальном мире.Остальная часть заговора по всему миру поддерживает и поддерживает их, и поэтому мы должны расширить нашу войну против евреев.»

Таким образом, мировоззрение приходит и помогает вам, когда реальный мир не делает то, что вы говорите. это сработает, и вы можете просто ходить туда-сюда и делать это, пока не убьете десятки миллионов людей. Это трагический аспект. …

«Есть разница между лидером, который видит в евреях стержень всего мировоззрения, и лидером, который является массовым антисемитом … но, в конце концов, также заботится о своем народе и признает, что мировой порядок включает государства.”

Делман:   Считаете ли вы этот вопрос о том, рациональны ли страна или лидер, актуальным или важным?

Снайдер: Я бы сказал немного по-другому. Я бы сказал, заинтересован ли лидер в первую очередь в преобразовании мира, чтобы какая-то другая логика могла взять верх? Вот таким был Гитлер. Дело не в том, что Гитлер был рациональным или иррациональным. Вы можете сказать и то, и другое. Дело в том, что его главной заботой было высвобождение какого-то правильного мирового порядка, который просто скрывался под поверхностью.Правильный способ думать о Гитлере состоит в том, что он думал, что существует естественный порядок, и вам просто нужно было сделать несколько вещей, чтобы высвободить его. Вы должны были убивать евреев, вы должны были втянуть немцев в войну, а затем вы возвращались к борьбе, которая была природой. И это было единственное, что было хорошо для Гитлера.

Это одна из моделей лидера. И это не только антисемитизм; это не просто антисемитизм плюс. Это взгляд на евреев как на сущность мира, а на все остальное как на второстепенное.… В Румынии могут быть такие лидеры, как [Ион] Антонеску, которые, несомненно, являются антисемитами; у которых много предубеждений о евреях — например, что они коммунисты — и которые даже проводят политику убийства евреев. Румыны, после того, как немцы убили больше всего евреев во время войны, они убили 300 000 человек. И все же для Антонеску это не единственное, что его волнует. На самом деле он не думает, что евреи — единственное, что имеет значение в мире, или что они — гордиев узел, который нужно разрубить, чтобы позволить миру вернуться в свое надлежащее состояние.Он так не думает, а это значит, что даже после убийства 300 000 евреев он может изменить политику. Он может остановить румынский холокост, и он может не только отказаться отправлять румынских евреев в немецкие лагеря смерти, но он может изменить политику так, чтобы он действительно начал защищать румынских евреев и видеть в них граждан. Это другое, верно? Вот вам лидер, который явно антисемит, но который также заботится о государстве — который принципиально не озабочен изменением всего мира, но его основная забота — сохранение государства.

Итак, глядя на [Гитлера и Антонеску] в 1938 году, может быть трудно заметить разницу. И когда они оба вместе вторгаются в Советский Союз в 1941 году, правильно — румынская армия массово присутствует в Советском Союзе — может быть трудно заметить разницу. Когда они оба убивают евреев осенью 1941 года в сопоставимых количествах и одинаковыми способами, трудно заметить разницу. Так что это очень сложный вопрос политического суждения. Но… с удаленностью истории, можно сказать, разница была.

Есть разница между лидером, который видит в евреях стержень всего мировоззрения, и лидером, который является массовым антисемитом — [который] хочет этнически очистить евреев — но, в конце концов, также заботится о своем собственный народ и признает, что мировой порядок включает в себя государства. Так что это не своего рода политическое суждение, которое я собираюсь вынести в случае с Ираном или чем-то еще, но это различие, которое, возможно, мы сможем извлечь из этой истории.

Дегустатор еды Гитлера боялся смерти с каждым кусочком

БЕРЛИН (Рейтер) – Марго Вельк провела последние несколько лет Второй мировой войны, питаясь обильными блюдами и опасаясь, что каждый глоток может означать смерть.

Бывшему дегустатору Адольфа Гитлера подавали тарелку с едой и заставляли есть ее каждое утро между 11 и 12 часами на протяжении большей части последних 2-1/2 лет жизни лидера нацистской Германии.

Если она не заболела, еду упаковывали в коробки и доставляли Гитлеру в Волчье логово, военный штаб, расположенный глубоко в лесу, на территории современной северо-восточной Польши.

«Гитлер был вегетарианцем, поэтому все блюда были вегетарианскими — это была очень хорошая еда, такая как белая спаржа, замечательные фрукты, перец и цветная капуста», — сказал Рейтер 96-летний берлинец.

Вместе с 14 другими девушками в возрасте от 20 лет Вулк жила в страхе, что каждый прием пищи станет для нее последним.

«Мы всегда боялись, что еда может быть отравлена, поскольку Англия хотела отравить Гитлера, и он знал об этом от своих шпионов, поэтому он нанял молодых девушек, чтобы они попробовали его еду», — сказала она.

«Мы много плакали и обнимались. Мы спрашивали друг друга: «Будем ли мы завтра живы или нет?»

Вулк, которой до сих пор снятся кошмары о ее роли дегустатора и которая не рассказывала о своем опыте в течение десятилетий после войны, сказала она и ее семья. были против нацистов и что она получила работу «благодаря ряду совпадений».

Вынужденная покинуть свою квартиру в Берлине, когда бомбардировки союзников сделали ее непригодной для жилья, Вёльк бросила секретарскую работу и переехала к своим родителям мужа в деревню Гросс-Парч, которая тогда находилась на востоке Германии, а теперь является частью Польши.

«Мэр там был большим нацистом, и у него были связи с СС (нацистской военизированной организацией), так что меня тут же заставили. Мне приходилось работать, чтобы зарабатывать деньги», — сказала она.

Она сказала, что никогда не видела Гитлера, хотя видела его собаку.

Вёльк сказала, что слышала взрыв 20 июля 1944 года, вызванный бомбой, которую армейские генералы заложили в Волчьем Логове с целью лишить Гитлера жизни.

В это время Вельк смотрел фильм с солдатами в палатке недалеко от военного штаба.

«Мы услышали громкий хлопок и упали с деревянных скамеек, на которых сидели. Кто-то кричал: «Гитлер мертв», но позже мы узнали, что у него была повреждена только рука».

После неудавшейся попытки покушения, Вулк сказала, что ей пришлось переехать в охраняемое помещение и содержалась как заключенная, лишенная доступа к телефону и имеющая возможность навещать своих родителей только в сопровождении офицеров СС в качестве сопровождающих.

Когда Гитлер покончил с собой в апреле 1945 года, Вёльк бежал в Берлин и скрывался.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.